The Boy Who Died and Lived Again

По мере того, как продвигался второй семестр, Гарри обнаружил, что его тщательно оберегаемое мирное существование всё больше нарушается новым, вызывающим беспокойство присутствием: Джинни Уизли. Её изначальное восхищение с широко раскрытыми глазами превратилось во что-то гораздо более возмутительное, в пугающую одержимость, которая проявлялась всё более тревожными способами. Она начала следить за ним. Гарри видел её мельком: вспышка рыжих волос за гобеленом, слабое хихиканье, доносящееся из-за угла, устремлённый на него взгляд с тревогой и напряжённостью всякий раз, когда он отворачивался. Если он заговаривал с ученицей, даже с Пэнси, то чувствовал укол ревности от её взгляда. Проявления привязанности становились всё более жуткими. Одним утром он нашёл прекрасно сохранившегося, но, несомненно, мёртвого воробья, бережного уложенного на его подушку с запиской: «Для твоей коллекции, Гарри. Он умер за тебя». В другой раз в его школьной сумке появилась маленькая мышь без головы. Гарри, хоть и некромант, находил эти «подарки» скорее тревожными, чем интригующими. Они говорили о том, что разум человека искажён чем-то тёмным и собственническим. Затем последовала попытка приготовления любовного зелья. Однажды днём Джинни подошла к нему в коридоре, её лицо пылало, а в руке она сжимала маленькую коробку шоколадных конфет. — Гарри, — с придыханием прошептала она, — я… я приготовила их для тебя. Они особенные. Гарри, с его обострёнными чувствами и подозрительным взглядом на мир, мгновенно распознал слабый, приторный запах амортенции. Его глаза сузились. Какая наглость. Он взял коробку, и холодная улыбка дотронулась до его губ. — Как заботливо, Джинни. Знаешь, Рон в последнее время какой-то подавленный. Может, это его подбодрит? Прежде чем Джинни успела возразить, Гарри небрежным движением руки бросил коробку Рону Уизли, который проходил мимо с особенно мрачным видом после провального урока зелий. — Держи, Уизли. Привет от Джинни. Она сделала их особенными. — О… спасибо, Джинни, — Рон, удивлённый, начал возиться с коробкой. — Э-э, спасибо, Гарри, — ничего не заметив, он сунул шоколад в рот. Джинни с выражением ужаса и недоверия на лице смотрела, как Гарри уходит, испытывая расползающееся внутри него чувство мрачного удовлетворения. В течение следующих нескольких дней поведение Рона становилось всё более странным. Он был чрезмерно привязчив, склонен к драматичным заявлениям о дружбе и, казалось, внезапно проникся к Джинни сильным обожанием, ходил за ней по пятам с выражением влюблённого щенка на лице, что заставляло Гарри внутренне стонать. Он часто замечал, как Рон мечтательно смотрит на Джинни через Большой зал, на его лице играла слабая, глуповатая улыбка. Гарри просто наблюдал, ожидая неизбежного взрыва. Это произошло, как ни странно, в День Святого Валентина. Большой зал был украшен тошнотворно-сладкими розовыми декорациями, а озорные купидоны летали над головой, доставляя поющие валентинки. Гарри, который находил все это до тошноты сентиментальным, пытался не обращать внимания на слащавый хаос, когда прямо перед ним приземлился особенно крупный, карикатурный купидон с искажённой в беспокойной ухмылке мордочкой. — Сообщение для Адриана Блэк-Поттера! — прокричал купидон, его голос звучал пронзительно и фальшиво. Затем он запел песню, слова которой эхом разнеслись по внезапно притихшему большому залу. Ох, Адриан, мой дорогой, мой темный сладкий мальчик, Моя любовь к тебе приносит мне такую извращенную радость! Твои бледные, холодные глаза проникают в самые глубины моей души, Мы станем единым целым в тени! Другие не видят, они не понимают, Наша связь создана темной любящей рукой, как они не осознают! Я пойду по твоим стопам, где бы ты не странствовал, Мое сердце – твоя темница, мое тело – твой дом! Мы прольем их яркий свет, погрузимся в настоящую ночь И все, кто противостоит нам, падут перед нашей мощью! Мой наидражайший Гарри, моя одержимость, моя судьба, Я люблю тебя, люблю, пока не стало слишком поздно! Песня закончилась финальным, волнующим аккордом, купидон причудливо подмигнул, прежде чем улететь. В большом зале повисла ошеломлённая тишина. Все взгляды были прикованы к Гарри, который сидел совершенно неподвижно, его лицо было лишено эмоций, пока в нём бурлило глубокое чувство отвращения и тревоги. Джинни, однако, только хихикнула, её взгляд был прикован к Гарри с той же тревожностью. — Это было для Гарри, Рон! Я люблю его! При упоминании имени Джинни Рон, который слушал песню с томящимся от любви, одурманенным зельями выражением лица, внезапно, казалось, был ошеломлён всплеском эмоций. Его глаза, широко раскрытые и рассеянные, остановились на Джинни. — Джинни! — взревел Рон одурманенным от зелья голосом. — Моя прекрасная, чудесная Джинни! Прежде чем кто либо успел среагировать, Рон, движимый мощной амортенцией, шагнул вперед, схватил Джинни за плечи и крепко, небрежно поцеловал прямо в губы. Коллективный вздох прокатился по большому залу. Фред и Джордж, которые наблюдали за раскрывающейся сценой с нарастающим ужасом, выглядели почти что мёртвыми. Джинни, на мгновение ошеломлённая неожиданным поведением Рона, застыла на месте, её глаза расширились от шока. Гарри, тем временем, чувствовал, как в нём закипает холодная ярость. Это невыносимо. Это было публичное зрелище, унижение и явный признак того, что Джинни была не просто одержима, но и активно опасна, её разум был искажен дневником. Он должен был действовать. Он должен был остановить это безумие. Он поднялся из-за стола Слизерина, его движения были неторопливыми, а светлые глаза были устремлены на Джинни. Он не обращал внимания на перешептывания, пристальные взгляды и испуганные выражения на лицах других учеников. Он не обращал внимания на Рона, который теперь слегка покачивался, всё ещё выглядя одурманенным. — Джинни, — сказал Гарри низким и спокойным голосом, в котором звучал неоспоримый авторитет, заставив её вздрогнуть. — Где твой дневник? — Мой… мой дневник? Почему ты спрашиваешь, Гарри? — глаза Джинни расширились, на смену навязчивому блеску в них пришел страх. — Потому, — заявил Гарри, делая шаг по направлению к ней, — что он отравляет твой разум. Он искажает твои мысли. И я намерен положить этому конец. — Нет! Ты не можешь! — Джинни прижала свою школьную сумку в груди, её глаза нервно забегали. — Он… он понимает меня! Гарри знал, что не может рисковать публичным конфликтом. Ему нужно было забрать дневник, и сделать это нужно было незаметно. Он повернулся к Драко, который, несмотря на своё обычное самообладание, выглядел искренне обеспокоенным публичным выступлением Джинни и выходками Рона, вызванными употреблением зелий. — Драко, — сказал Гарри почти что шепотом, — мне нужна твоя помощь. Отвлеки всех. Сделай отвлекающий маневр. Что-нибудь… крайне неприятное для всех гриффиндорцев. — Будет сделано, Поттер, — Драко, почувствовав накалённость ситуации и прекрасную возможность для хаоса, кивнул, и в его глазах появился озорной блеск. — Блейз, Тео, Панси — вы его слышали. Операция «Унижение Уизли» началась! Когда Драко и его друзья начали организовывать хаотичную диверсию, включающую в себя особенно громкое и красочное заклинание, от которого по всему большому залу разлетелось зачарованное конфетти, сопровождаемое усиленным магией кудахтаньем цыплят, доносящимся из-за гриффиндорского стола, Гарри ускользнул, уже сжимая в руке мантию-невидимку. Он знал, где Джинни хранит свой дневник. Он наблюдал за её привычками и движениями. Он нашел его в спальне, спрятанным под подушку. Тёмная книга в кожаном переплете слабо пульсировала злобной энергией, холодным гулом, который резонировал с его собственными некромантическими чувствами. Он чувствовал коварное влияние, исходящее от него, то, как он повлиял на неуверенность Джинни и превратил её привязанность в абсурдную одержимость. С мрачной решимостью Гарри взял дневник. Он не собирался уничтожать его здесь, пока нет. Он отнесёт его в замок Слизерин, к Тому. Вместе они разгадали бы его секреты, а затем он позаботился бы о том, чтобы эта частичка души Волдеморта больше никогда никого не беспокоила. Безумие должно было прекратиться. И Гарри Поттер будет тем, кто его остановит.