Проиграть всё, кроме тебя

Паддок почти опустел. Солнце уже село, оставив над трассой тусклую полосу оранжевого света. Механики расходились по гостиницам, журналисты давно переключились на новые новости, а в боксах Ferrari все еще горел свет. Шарль сидел на полу возле своего моторхоума и смотрел в экран телефона. Он проиграл. Снова. Разница в чемпионате была уже настолько большой, что журналисты перестали задавать вопросы о борьбе за титул. Теперь они спрашивали только о том, когда именно Макс станет чемпионом. Будто все уже решено. Будто Шарль больше не участвует в этой истории. Он услышал тяжелые шаги и поднял голову. Перед ним стоял Макс. Сегодня он снова стал победителем гонки, забрав свой третий титул. — Ты выглядишь ужасно, — с усмешкой сказал Ферстаппен. Шарль фыркнул. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Макс прислонился к стене рядом. Несколько секунд они молчали. Они всегда умели молчать рядом друг с другом. Даже когда ненавидели друг друга. Даже когда сталкивались на трассе. Даже когда неделями не разговаривали. — Почему не идешь праздновать? — спросил Шарль. — Позже пойду. Леклер лишь кивнул, опуская голову. После гонки каждая клетка тела отдавалась ноющей болью при любом движении, а голова отказывалась работать. — Все еще злишься из-за того обгона? — неожиданно спросил Макс. Шарль усмехнулся. — Какого именно? На этот раз улыбнулся даже Макс. Ненадолго. Потом снова стал серьезным. — Я знаю это чувство. — Какое? — Когда понимаешь, что сделал все возможное и все равно проиграл. Шарль опустил взгляд. Это было хуже всего. Не ошибка. Не сход. Не неудача. Он сделал все правильно. И этого оказалось недостаточно. — Иногда мне кажется, что я навсегда останусь вторым. Слова сорвались сами собой. Он не собирался говорить их вслух. Особенно Максу. Но было поздно. Тишина. Очень долгая. — Ты серьезно? — Ферстаппен недоверчиво усмехнулся, нарушая тишину. Шарль резко поднял взгляд на него. В его глазах читалась грусть, смешанная со злостью. — Что смешного? Улыбка Макса не исчезла сразу. Она как будто задержалась на лице — не из радости, а из привычки не показывать, насколько сильно задело. — «Навсегда второй», — повторил он. — Ты это сейчас сказал так, будто это факт. Шарль сжал челюсть. — Потому что это и есть факт. — Нет, — спокойно ответил Макс. И именно это спокойствие взбесило сильнее всего. Шарль резко поднялся с пола. — Конечно, тебе легко говорить. Ты же всегда— Он осекся. Захотелось себя остановить, но было поздно. Макс чуть наклонил голову. — Всегда что? — Выигрываешь. Слово прозвучало как обвинение. — Даже сегодня. И ты стал чемпионом мира. Снова. Шарль почувствовал, что уже не контролирует свои высказывания — и разозлился еще сильнее, уже на себя. — Ты приходишь сюда, стоишь тут, изображаешь из себя… не знаю… короля, и рассказываешь мне, что все нормально? Макс медленно выдохнул и отвел взгляд. Челюсть дернулась. Он явно пытался не сорваться. — Я ничего не изображаю. — Да? Тогда зачем ты здесь? Пауза. Макс посмотрел на него прямо. — Потому что ты сейчас врешь себе. Эти слова ударили точнее любого обгона. Шарль дернулся вперед, почти не думая: — Не тебе мне рассказывать, что я делаю с собой. Ты— Он не договорил. Макс оказался ближе, чем должен был. И на секунду все сузилось до одного импульса — злости, усталости, всего, что копилось месяцами. Удар был коротким и резким, куда-то в лицо. Леклер отшатнулся, резко выдохнув сквозь зубы. Перед глазами резко потемнело на пару секунд, не давая нормально видеть. Нижняя губа и нос болезненно пульсировали, будто там билось отдельное сердце. Он замер, не сразу понимая, что произошло. Макс тоже не двигался. Только опустил руку обратно, сжимая ладонь в кулак. Шарль медленно провел языком по внутренней стороне щеки, проверяя вкус металла. Глаза у него потемнели. — Ты ахуел? — прорычал Шарль, смотря на того исподлобья. Такие моменты всегда были между ними. Ферстаппен бьет — Леклер агрессирует. — Давно никого по лицу не заезжал? Руки зачесались? Макс не ответил сразу. Потом шагнул ближе на полшага — не угрожающе, скорее упрямо. — Я тебя в чувства привел, — рыкнул Ферстаппен, сжимая кулаки еще сильнее. Шарль коротко усмехнулся, но в этом не было ничего смешного. — Привел в чувства? Или просто решил, что можешь просто так заехать мне по лицу? Макс сжал челюсть. — Заткнись. — Ты просто вымещаешь злость на всех вокруг, — резко бросил Шарль. И на секунду показалось, что он снова шагнет вперед. Но вместо этого он застыл. Дышал тяжело. Руки дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы это бесило его еще больше. Макс смотрел на него долго. Потом тише сказал: — Вот об этом я и говорил. Шарль поднял взгляд. — О чем? — О том, что ты уже решил, кто ты есть. Пауза. — И тебе это удобно. Шарль усмехнулся сквозь злость. — Удобно? Ты думаешь, мне удобно это? Макс не отвел взгляд. — Нет. Тишина снова легла между ними — другая теперь. Тяжелее. Шарль медленно опустился обратно на край ступеньки моторхоума, будто силы внезапно закончились. И только тогда, почти шепотом, выдохнул: — Я просто устал пытаться быть кем-то, кто не проигрывает. Макс стоял рядом еще несколько секунд. Потом тихо сказал: — Тогда перестань пытаться быть кем-то и просто старайся. — Тебе легко сказать. Шарль даже не поднял головы. Он сидел, уперевшись локтями в колени, и смотрел куда-то в асфальт под ногами. На губе уже начала подсыхать кровь. Во рту все еще чувствовался металлический привкус. Макс несколько секунд молчал. Потом тихо усмехнулся. Без веселья. Без злости. Просто устало. — Думаешь? Шарль поднял на него взгляд. — А разве нет? Макс отвел глаза в сторону трассы. Над паддоком уже окончательно стемнело. Где-то вдали еще работали генераторы, слышались голоса механиков, но здесь, возле моторхоумов, было почти тихо. — Ты видишь только то, что происходит сейчас, — наконец сказал он. — Видишь победы. Кубки. Очки. — А что еще я должен видеть? Макс коротко усмехнулся. — Все остальное. — А ты сам-то видишь что-то, кроме кубков, очков и побед? Макс опустил взгляд на свои руки. — Наверное, — Ферстаппен вздохнул, садясь рядом с Леклером на ступеньки. — Ты знаешь, сколько раз мне говорили, что я никогда не стану чемпионом? Шарль нахмурился. — Что? — В картинге. В младших сериях. Даже когда я уже был в Формуле-1. Он пожал плечами. — Люди любят рассказывать тебе, кем ты можешь быть. Особенно если считают, что знают лучше. Шарль молча слушал. — Когда я дебютировал, все говорили, что я слишком агрессивный. Слишком молодой. Слишком вспыльчивый. Потом говорили, что я не умею работать с командой. Потом, что я не умею бороться за титул. Макс усмехнулся. — Каждый год находилось что-то новое. Шарль впервые за весь разговор заметил в его голосе не раздражение и не привычную уверенность. Усталость. Настоящую. Старую. Будто эти слова он носил в себе очень давно. — И что? Макс посмотрел на него. — И ничего. Я просто продолжал ехать. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Шарль почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение. Но уже другое. Не на Макса. На самого себя. Потому что часть его понимала, что Ферстаппен прав. Он действительно уже решил, кем является. Человеком, который постоянно оказывается недостаточно хорош. Постоянно чуть-чуть не дотягивает. Постоянно проигрывает в самый важный момент. И с каждым годом эта мысль становилась все привычнее. Словно он начал воспринимать ее как часть собственной личности. — Знаешь, что бесит больше всего? — вдруг спросил Шарль. — Что? — То, что я уже не уверен, борюсь ли за титул или просто пытаюсь доказать всем, что не зря здесь нахожусь. Макс внимательно посмотрел на него. Очень внимательно. Так, будто впервые за вечер увидел что-то важное. — А мне кажется, ты давно уже все доказал. Шарль горько усмехнулся. — Да? — Да. — Тогда почему я снова проигрываю? Макс не ответил сразу. Он встал со ступень и оперся плечом о стену моторхоума рядом с ним. — Потому что иногда кто-то оказывается быстрее. — Отличная мотивационная речь. — Не перебивай. Шарль закатил глаза, но промолчал. — Проиграть кому-то не значит стать хуже. — Но ты так не считаешь, — Леклер улыбнулся и поморщился от боли в разбитой губе. — Возможно. Пожав плечами, Макс посмотрел куда-то в даль вечернего паддока. Шарль сделал тоже самое и теперь они вдвоем любовались пустотой этого места, думая о своем.