Ошибка желания

Резкий, пронзительный звук будильника врезался в тишину комнаты, как нож в масло. Боми застонала, пытаясь уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить его. Но подушка… куда-то исчезла. Вместо мягкой ткани её щеки встретились с чем-то твёрдым, тёплым и… странно притягательно пахнущим — смесь мужского одеколона, лёгкого запаха шампуня и ещё чего-то, что странно напоминало уют. Она медленно приподняла один глаз. Перед ней не был затылок плюшевого зайца, а мужская грудь в серой футболке. Серой… футболке, которая раньше была её. Её рука, непроизвольно перекинутая через чей-то бок, ощущала чужую руку на бедре — сильную, уверенную, но в то же время мягкую, словно тёплая ткань. Баррикада! Где баррикада?! Глаза Боми метнулись к середине кровати. От неприступной крепости из подушек, игрушек и одеяла не осталось и следа. Только хаос, как будто буря прошла через комнату. Одеяло свалилось на пол, а Либит печально валялся под кроватью, одним глазом наблюдая за происходящим. В этот момент Минхо заворочался. Он тихо бормотал во сне, а потом непроизвольно притянул девушку ближе. Её щека уткнулась в мягкую ткань его футболки, ощущая тепло его тела, а дыхание ложилось на кожу шеи, словно лёгкие волны. Каждое прикосновение его руки на её бедре было одновременно уверенным и осторожным, пальцы слегка сжимали ткань пижамы, словно проверяя, можно ли удержать. Тепло груди парня распространялось через её тело, согревая так, как не могла согреть ни подушка, ни одеяло. Боми почувствовала, как сердце Минхо бьётся под ладонью, ритмично и ровно, и это непроизвольно заставило её синхронизировать дыхание с ним. Каждое движение, лёгкое, почти невидимое, отдавалось в её руках и ногах, словно проводя током по телу. Айдол осторожно прижимал её к себе, его подбородок едва касался плеча девушки, и запах шампуня смешивался с едва уловимым ароматом его кожи, вызывая странное, острое чувство тревоги и притяжения одновременно. Боми замерла, стараясь не дышать слишком громко, но сердце, предательски, стучало с такой силой, что казалось, разбудит весь район. Она чувствовала каждый изгиб ладони, которая обвила её бедро, каждый рывок его плеча, когда он ворочался, как будто проверяя, удобно ли ей. Ткань футболки мягко натирала щёку, и в этом соприкосновении был одновременно комфорт и напряжение. Она ощущала силу его тела, но и его осторожность, как будто он не хотел причинить вред. Когда Минхо уткнулся носом в её шею, дрожь пробежала по позвоночнику, заставляя каждую мышцу напрячься и одновременно расслабиться. Каждый вздох, каждое движение, даже непроизвольное, превращалось в язык тела, который говорил больше, чем слова. Девушка ловила мельчайшие детали: как под футболкой угадывались очертания груди, как по линии шеи тянется нежная кожа, как едва заметная морщинка на лбу смещается, когда он ворочается во сне. Сердце бешено стучало, а мысли метались — «Что делать? Не пошевелиться? Не дышать? Или просто замереть и надеяться, что он проснётся?» Будильник зазвонил снова, словно смеясь над их неловкостью. Минхо резко вздрогнул. Его глаза распахнулись, моргал несколько раз, пытаясь сообразить, где он находится. Взгляд остановился на её лице, на волосах, разбросанных по его руке. Он медленно поднял голову, и на мгновение время остановилось: взгляд встретился с её глазами, и оба ощутили неловкое, острое молчание. Он отпрянул так резко, что чуть не свалился с кровати. — О-о-ой! — выдохнул он, глаза округлились, как блюдца. — Извини! Я не… это не… подушки… они… — Свалились, — вставила Боми, отползая на край кровати и стараясь не смотреть ему в глаза. Лицо пылало огнём, и она чувствовала, как каждое дыхание отдаётся в ушах. — Ничего. Всё в порядке. Просто… будильник. — Да, будильник, — кивнул он с неестественной бодростью, срываясь с кровати. — Мне… в душ. То есть умыться. Или… может, сначала тебе? — Нет-нет, ты первый! — почти взвизгнула Боми, подскочив и метнувшись на кухню. Сердце ещё стучало бешено, руки дрожали, а на щеках пылал огонь, который казалось, никогда не утихнет. Она остановилась на секунду у порога, обводя глазами комнату. Свет мягко пробивался сквозь занавески, играя на полу пятнами. Всё казалось обычным, но теперь каждый предмет, каждая тень казалась частью этой странной, волнующей сцены. Даже Либит, который сонно наблюдал за ней с пола, казался соучастником. Боми глубоко вдохнула, стараясь успокоить колени, дрожащие от неловкости и странного трепета. Она пыталась сосредоточиться на простых вещах. Запах кофе, звук кастрюль, мягкое тепло утреннего света, но мысли возвращались к нему. К его руке на её бедре. К тому, как сильно она замерла, когда он дотронулся. К тому, как её сердце, будто нарушив правила, бежало быстрее и быстрее. Пока он приводил себя в порядок, Боми металась по крохотной кухне, словно загнанная белка, с каждым шагом ощущая, как колени подгибаются, а руки дрожат. Она взяла нож, чтобы порезать яблоки, и на мгновение остановилась, чувствуя, как ладони липнут от пота, а дыхание скачет в груди. «Он… он обнимал меня. Во сне. Мы проснулись вместе. В обнимку… О, боже, о боже», — мысли стучали так громко, что казалось, можно услышать их снаружи. Каждое движение казалось нелепо медленным, будто мир вокруг замедлился, оставив её одну с этим странным, ошеломляющим теплом внутри. Она пыталась сосредоточиться на приготовлении завтрака, но всё, что делала, казалось нелепым: яблоки соскальзывали с ножа, кофе переливался через край кружки, а каждый звук — скрежет ножа по доске, шипение воды — казался громче обычного, словно подчеркивал её неловкость. В голове снова всплывал образ его руки на её бедре, как будто она сама пыталась повторить каждое прикосновение, почувствовать ритм его дыхания, мягкость кожи, тепло, которое не отпускало, даже когда он уже одет. — Надо ему всё рассказать… — пронеслась мысль, и сердце дернулось. Она представляла, как скажет ему прямо за завтраком: «Минхо, это я виновата. Это я загадала желание на дурацкую заколку, и вот ты здесь». Её воображение раскручивало сцены одну за другой: сначала его недоумение, затем шок, потом — отвращение? гнев? — и Боми ощущала, как внутри всё сжимается, словно её живот скручивает в узел. Она, которая терпеть не могла ложь, уже второй день жила в маленькой, обжигающей тайне. С другой стороны… — она медленно помешала кофе, наблюдая, как пар поднимается над кружкой, смешиваясь с запахом яблок и свежего хлеба. — Он одет нормально. У него есть телефон, деньги. Он доедет до Сеула. И, возможно, это больше никогда не повторится. Ему не нужно знать, что это всё из-за какой-то дурацкой фанатки и её нелепой мысли. Она надеялась. Отчаянно надеялась, что всё обойдётся. Минхо вышел из ванной. Его рубашка идеально села на плечи, брюки аккуратно подчеркивали стройную фигуру. Волосы ещё слегка влажные, капли блестели на висках, и каждый жест — поднятая бровь, лёгкий наклон головы — казался ей одновременно обыденным и ошеломляюще привлекательным. Он выглядел… как Ли Минхо: собранный, стильный, красивый, совершенно недосягаемый. Взгляд его, случайно скользнувший по комнате, не задерживался на ней, но Боми ощущала каждый взгляд, словно лучи света проходили сквозь кожу. Они сели за стол почти молча. Тосты с яблоками лежали на тарелках, но казалось, что Боми ест их только на автопилоте. Каждое движение Минхо — как поднос с кружкой, наклон за хлебом, скрип стула — заставляло её сердце сжиматься и биться быстрее одновременно. Она ловила мельчайшие детали: как он наклоняет голову, как пальцы едва касаются края кружки, как тень от его подбородка падает на рубашку. Каждый звук и движение казались обострёнными, и молчание между ними — тяжелым, почти ощутимым. Даже воздух вокруг стола был насыщен напряжением. Боми чувствовала, как каждый вдох Минхо смешивается с запахом яблок и кофе, как их дыхания пересекались, хотя они не касались друг друга. Она старалась избегать его взгляда, но мысли сами возвращались к тому утреннему прикосновению, к теплу его тела, к ритму сердца, которое, казалось, всё ещё бьётся синхронно с её собственным. Минхо скосил на неё взгляд, уголки губ дернулись в едва заметной ухмылке. — Ты, должно быть, думаешь, что я сейчас злюсь на тебя за… утреннюю акробатику? Боми мгновенно опустила глаза, ощущая, как щеки пылают. — Н-не знаю, я… просто неловко… — выдохнула она, руки дрожали на кружке. — Неловко, говоришь? — Минхо наклонился чуть ближе, голос игривый, почти шепотный. — А я-то думал, что это я должен смущаться. Но знаешь… — он сделал драматическую паузу, будто пытался вычислить её реакцию, — я скорее наслаждаюсь моментом. Боми вздрогнула, и сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она заметила, как он ловко перекладывает нож на другую руку, как брови слегка приподнимаются, когда он смотрит на яблоки, как уголки губ дрогнули в лёгкой, почти хитрой улыбке. Каждое его движение теперь казалось ей преднамеренным, обострённым вниманием к ней. — Ты что, специально так действуешь? — почти прошептала она, не смея поднять глаза. — Специально? — Минхо приподнял одну бровь, кокетливо подмигнув. — Может быть. Или это у меня так природой заложено — сбивать девушек с толку. Срабатывает, да? Боми еле сдержала смешок, который моментально превратился в смущённый вздох. — Да… немного. Очень… — слова застряли в горле. Минхо ухмыльнулся, наклонився за сахарницей, но его взгляд всё ещё искал её глаза, словно проверяя, как она реагирует. Боми наблюдала, как пальцы слегка дрожат, когда он берёт сахар, как тень от его подбородка скользит по шее, как едва заметно напрягаются мышцы плеч, когда он наклоняется. Каждое движение казалось ей замедленной съёмкой, и в этом странном ритме она чувствовала себя одновременно уязвимой и окрылённой. — Ладно, — сказал Минхо, наконец поднимая взгляд, уголки губ держа в игривой улыбке. — Если тебе так страшно, я могу обнимать только подушку. Но предупреждаю — это не так уютно. Боми опустила глаза на тарелку, сдерживая хихиканье. — Не надо. Я… я справлюсь. Просто… будь осторожен со словами, ладно? — Обещаю, — сказал Минхо, чуть наклонив голову, а его глаза снова встретились с её. — Но ты же знаешь… мне это нравится. Немного. Очень немного. Боми сжала ложку, ловя себя на том, что сердце всё ещё бешено колотится, а щеки пылают. Что это с Минхо? Такой дерзкий, совсем распоясался, — думала она, стараясь удержать невозмутимое лицо. — Как он посмел обнимать девушку в постели, которую толком и не знает? А ну-ка, сейчас я покажу ему, что меня не так просто засмущать… недотрога я упрямая, видите ли. Пусть почувствует себя неловко. — Знаешь, Минхо, — начала она, приподняв бровь и наигранно сурово взглянув на него, — такие обнимания… с девушкой, которую только что встретил… вообще-то неприемлемы. Совсем. Абсолютно. Минхо резко замер, глаза округлились, а уголки губ дрогнули. Он явно не ожидал такой напористой тирады. — Э… я… то есть… — начал он, заикаясь, словно забыл, что должен сказать. — И если ты ещё раз так осмелишься, — продолжила Боми, наклонившись чуть ближе, чтобы шепотом добавить эффект драматичности, — я… я могу покусать твои руки. Или… подложить сюда всех скизу игрушек, чтобы тебе пришлось заобнимать их. Да, всех. И даже Либита с Квоккой. Представляешь, как это будет весело? Минхо чуть отпрянул, робко подняв руки в защитной позе. — Ладно-ладно! — рассмеялся он, но смех был немного неловким, почти спасующим. — Я понял, понял! Обещаю, больше руки свои не распускать… пока что. Боми сама не удержалась и тихо фыркнула, наслаждаясь своим эффектом. — На самом деле я шучу, — сказала она, приподнимая уголки губ в хитрой улыбке. — Но если что… я предупреждала. Так что держи свои лапки при себе. Внутри она продолжала хихикать. Какой же он упрямый и одновременно милый. Минхо явно не привык, что кто-то так смело с ним играет. И пусть это всего лишь утреннее приключение, но ей нравилось — смешанное чувство неловкости, силы и радости, будто она держала ситуацию под контролем, а он оказался заложником её шуток и игривых угроз. Сердце всё ещё стучало, но теперь — с мягкой улыбкой и легкой искрой победы. — Спасибо за завтрак, — сказал он, вставая, слегка потягиваясь. — И… ещё раз извини за… э… утреннее недоразумение. — Пустяки, — отмахнулась она, монотонно складывая посуду, глубоко вдохнув запах свежего хлеба и яблок, будто пытаясь зацепиться за что-то обыденное, чтобы заглушить сумбур в голове. — Ты… до вокзала доберёшься? — Такси вызову, не переживай. Минхо замер на мгновение у двери, словно собираясь сказать что-то ещё, потом быстро посмотрел на её профиль. Боми заметила, как его пальцы нервно играют с краем рубашки, как взгляд скользит по комнате, будто он ищет хоть какую-то опору в этой неловкой паузе. Она почувствовала лёгкое дежавю: как будто каждое утреннее прикосновение всё ещё висело между ними невидимым грузом. Они стояли в прихожей, и неловкость достигла своего пика. Казалось, должна была произойти какая-то развязка, признание, что-то… но их мысли сплелись с молчанием, и оно казалось громче всех слов. — Ну… удачи тебе с… проектами, — выдавила Боми, сделав вид, что смотрит куда-то вдаль, хотя глаза её тайно наблюдали за каждым его движением. — Спасибо. И тебе удачи, — кивнул он, слегка наклонив голову, словно проверяя, не рассердил ли он её своим молчанием. Он повернулся, чтобы уйти, потом остановился, словно что-то вспомнив, обернулся… и просто неловко помахал ей рукой. Боми замерла, чуть улыбающаяся сквозь смешанное чувство облегчения и смущения, и осторожно, почти ритуально, помахала ему мокрой от посуды рукой. В этот момент в воздухе висела тонкая пауза — момент, когда они оба понимали, что ничего «страшного» не произошло, но каждая клетка тела всё ещё помнила утренние обнимашки. Дверь закрылась. Боми прислонилась лбом к холодной поверхности двери, закрывая глаза, глубоко выдыхая и ощущая, как постепенно уходит напряжение, смешиваясь с тихим эхом его смеха в голове. Он ушёл. И вместе с этим ушла та странная, но яркая тревога, оставив после себя лишь тепло и лёгкую улыбку. Сегодня в лавке она перероет все закрома. Найдёт хоть что-то о «Морских хрониках». Попытка — не пытка. А пока… пока она будет просто стараться не думать о том, как это — просыпаться в объятиях Ли Минхо. Воздух всё ещё хранил лёгкий шлейф его парфюма, смешавшийся с запахом утреннего кофе, и каждый вдох казался маленьким напоминанием о вчерашней ночи. Боми ловила эти ноты, как будто они оставили на коже невидимые отпечатки. Она глубоко вздохнула, пытаясь привести в порядок свои скачущие мысли, надела лёгкую куртку и вышла на улицу. Воздух был уже не таким влажным, как прошлым вечером, и в нём чувствовалась лёгкая, свежая прохлада — предвестница приближающейся осени. Лёгкое шуршание листьев под ногами звучало особенно отчётливо, словно каждая трещинка на асфальте отзывалась эхом в груди. Боми засунула руки в карманы и направилась по привычному маршруту к «Чхэкчхану». Но привычная дорога перестала быть таковой. Каждый шаг отдавался в памяти вчерашним эхом. Вот лавка «Чистота», откуда доносился стук сушильных барабанов. Вчера они прошли здесь молча, а она до сих пор ощущала, как щеки горели от стыда, и как голос чуть дрожал, когда они обменялись лишь парой слов. Вот кафе «Том и Тим», где американец-хозяин уже выставлял на улицу столики. Вчера он нахмурился, услышав иностранную речь, и пробормотал: «Надо бы корейский подучить получше», а она фыркнула. Именно тогда, думая о его взгляде, Боми заметила, что Минхо на секунду склонил голову, будто пытаясь заглянуть в её мысли — и это мгновение заставило сердце дрогнуть. Вот та самая лужа, теперь уже почти высохшая. Вчера он перепрыгнул через неё с неожиданной для его роста грацией, а потом предложил ей руку, как настоящий джентльмен из старой дорамы. Она, конечно, отказалась, боясь обжечься от прикосновения, но внутренне ловила дрожь в своих пальцах, словно каждый мускул помнил его тепло. Это было так абсурдно и безумно приятно одновременно. Идти по своему родному, ничем не примечательному району плечом к плечу с Ли Минхо — и чувствовать, что время замедлилось, а звуки города будто приглушились. С тем, чьё лицо улыбалось ей с постеров, чей голос она слушала в наушниках тысячи раз, чьи танцы она повторяла перед зеркалом в своей комнате. Он всегда ей нравился. Не просто как часть группы, а именно он. В её глазах всплывали мельчайшие детали: как он морщит нос, когда думает; как волосы падают на лоб; как пальцы уверенно, но мягко касаются вещей вокруг, будто всё, к чему прикасается, становится чуть живее. Его невероятная, почти звериная грация на сцене, контрастирующая с его дурашливой, немного неуклюжей улыбкой в обычной жизни. Его странное, милое упрямство в реалити-шоу. Его глупые, но такие заразительные шутки. А тут ещё и такое… Он оказался не просто айдолом, картинкой на экране. Он был настоящим. Смешным, растерянным, иногда раздражающим, но… живым. И он провёл ночь в её доме. Проснулся рядом с ней. Обнимал её. И теперь она ловила каждое воспоминание, как драгоценную искру, боясь, что оно исчезнет. По щекам Боми разлилось тепло. Она ускорила шаг, словно пытаясь убежать от нахлынувших чувств, но при этом всё тело отзывалось на каждую мелочь: скрип обуви по асфальту, лёгкий ветер на шее, запах мокрой земли — всё смешивалось в ощущение странной, щемящей нежности. Это было опасно. Глупо и опасно. Он — звезда. Она — продавец из книжной лавки. Их миры никогда не должны были пересечься. А теперь они не просто пересеклись — они столкнулись лоб в лоб, оставив после себя груду неловкости, недосказанности и эту странную, густую, почти осязаемую нежность в груди, которая шептала: «Это было только начало». Она подошла к знакомой, слегка покосившейся вывеске «Чхэкчхан». Ключ привычно щёлкнул в замке. Дверь открылась, пропуская её внутрь — в царство тишины, пыльных страниц и полутемных уголков. Сегодня ей предстояло найти ответы. Не просто для того, чтобы прекратить это безумие, но и чтобы попытаться понять, почему эта история — именно с ней. И почему где-то глубоко внутри сердца ей так не хотелось, чтобы всё это закончилось. В лавке всё было привычно и неподвижно. Тишина стояла густая, звенящая, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами Боми. Каждый шаг отдавался эхом, словно она сама превращалась в звук. Воздух пах старыми страницами, пылью и лёгкой древесной горчинкой стеллажей. Но сегодня в нём витало что-то застывшее, как будто сама комната затаила дыхание, ожидая чего-то. — Странно, — мелькнуло у неё в голове. — Вчера же должен был работать господин Шин. Она прошлась между стеллажами, проводя пальцем по корешкам. Ни одна книга не казалась тронутой. На прилавке лежал тот же блокнот с её последними пометками, ручка — точно на том же месте, где она её оставила позавчера. Боми наклонилась, вдохнув аромат бумаги и чернил, и на секунду ей показалось, что здесь всё как всегда — но внутреннее ощущение тревоги не отпускало. Тревога, тихая и холодная, начала подползать к сердцу. Она заглянула в крохотный кабинет директора. Всё было так, как она оставила: стопка бумаг на столе, кружка с недопитым чаем… Свет падал через окно, рассыпаясь на полу пятнами, которые теперь казались особенно неровными, словно сам день кривился от неизвестного. Она наклонилась и заглянула под стол, в мусорную корзину. Она ожидала увидеть либо пустоту (если бдительный господин Шин сам вынес мусор), либо привычную груду смятых бумажек, обрывков скотча и фантиков. Но там лежало ровно то, что было позавчера. Скомканный черновик её фанфика, несколько испорченных ценников и яблочный огрызок. Ничего нового. Ни одной свежей помарки, ни намёка на присутствие кого-либо ещё. Боми выпрямилась, и по спине пробежали мурашки. Она обошла весь магазин, проверяя мелочи. Книги на витрине стояли в том же порядке. Даже бумажные закладки выглядели так, будто их никто не трогал. Рекламная листовка лежала под тем же углом, словно сама гравитация не решилась её сдвинуть. Паутина в углу у потолка колыхалась точно так же, лёгкое движение от сквозняка оставалось привычным. Она подошла к кассе и включила компьютер. Система загрузилась, и она открыла программу учёта. Сердце ёкнуло: кассовая лента за вчерашний день отсутствовала. Совсем. Как будто день просто… пропал. Не было ни одной продажи, ни одного открытия смены. Компьютер показывал, что последняя операция была проведена позавчера вечером — когда она сама закрывала лавку. Это невозможно. Господин Шин мог быть ленивым, мог быть рассеянным, но он был до фанатизма предан своему маленькому бизнесу. Он никогда не пропускал рабочий день без предупреждения. И уж тем более не оставлял бы лавку закрытой, не сообщив ей. Боми остановилась на середине прохода, ладони сжались в кулаки, дыхание стало ровным, но напряжённым. Она ощутила, как пульс отзывается в висках. И в этом почти идеальном порядке, где всё осталось на своих местах, скрывалась какая-то аномалия, которую ей только предстояло разгадать. Дрожащими пальцами она набрала его номер. Трубка зазвонила раз, другой, десятый… и ушла на автоответчик. Лёгкий писк и тишина, словно даже телефон устал от её нетерпения. «Абонент временно недоступен…» Боми опустила телефон, глядя на молчащий экран. В глазах застыл отражённый свет экрана, и на минуту ей показалось, что пустота комнаты вдруг стала ощутимо холодной. — Может, в выходной в такую погоду он решил не открываться? — вслух попыталась она успокоить себя, но голос прозвучал неубедительно даже для её собственных ушей. — А сейчас просто… занят. Да. Наверное. Но холодок внутри не уходил. Он расползался по спине, смешиваясь с тем странным трепетом, который ещё оставался от вчерашнего утра. Это было слишком странно. Слишком… чисто. Как будто время в лавке «Чхэкчхан» остановилось в тот момент, когда она ушла позавчера вечером, и никто сюда не входил до самого её сегодняшнего прихода. Она медленно обвела взглядом полки, набитые книгами. Каждый переплёт, каждая пыльная закладка, каждый лёгкий изгиб страниц — всё казалось подозрительно неподвижным, словно комната застывала в ожидании. Воздух, ещё недавно такой уютный и родной, вдруг показался ей густым и тяжёлым, полным невысказанных тайн. Её взгляд упал на полку с местной историей. Там где-то должна была стоять та самая книга — «Морские хроники». И вдруг она поняла, что её поиски — это не просто попытка разобраться в мистическом происшествии. Это мог быть вопрос куда более важный. Сердце сжалось, а дыхание стало неглубоким, как будто каждый вдох требовал усилия. Боми перерыла каждый уголок «Чхэкчхана», каждый пыльный ящик и каждую забытую на верхней полке стопку. Руки покрылись мелкой пылью, на одежде оседали крошки страниц. Каждое движение казалось медленным, почти тягучим, словно сама лавка сопротивлялась её усилиям. Никаких «Морских хроник» Ли Санджона не было. И следов господина Шина — тоже. Сжав от отчаяния кулаки, она снова полезла в интернет. Экран светился ярко, глаза жгло от напряжения. Та самая статья, на которую она наткнулась вчера, оказалась главой из другой книги — «Забытые легенды Южного моря» какого-то современного краеведа. И эта книга… была в наличии. В маленькой антикварной лавке на острове Кодже. Тот самый остров, на который отправилась её мама и с которого не вернулась. Сердце в груди ударило резко, дыхание стало прерывистым. Руки, которые только что нервно перебирать клавиши, теперь сжались в кулаки. Внутри всё сжалось холодом, но вместе с ним возникла странная смесь страха и предвкушения — будто перед ней открылся путь, который одновременно пугает и манит. По спине Боми пробежал ледяной холодок. Он обвивал позвоночник тонкой нитью страха и предчувствия, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Совпадение? Не думаю. Вся эта история становилась всё более странной и зловещей, сплетаясь в тугой узел из прошлого и настоящего. Она с дрожащими руками выписала название книги, адрес лавки, телефон и расписание парома. Каждая буква, которую она писала, казалась тяжелой, будто на бумагу ложилась её собственная тревога. «Как только будет свободное время», — пообещала она себе, хотя мысль о поездке на тот самый остров вызывала у неё животный страх. Потом она попытала счастья с другого конца и погуглила заколку с журавлем. Результаты выдали только магазины бижутерии и картинки с оригами. Ничего полезного. Её пальцы дрожали, и она на мгновение зажмурилась, пытаясь представить мамину заколку, её тонкий металл, изящные линии. И тогда её осенило. Мамина заколка! Та самая, с фотографии. Может, она что-то писала о ней? В своих дневниках? В голове мелькнул образ мамы, аккуратно расчесывающей волосы перед зеркалом, солнечный свет на полу, тихий шёпот воспоминаний. Оставшиеся часы рабочего дня тянулись мучительно долго. Господин Шин не появлялся, покупателей не было. Лавка стояла в гробовой тишине, словно заколдованная, и каждый скрип пола отдавался эхом в груди Боми, заставляя сердце подпрыгивать. Она еле досидела до конца, постоянно вздрагивая от каждого скрипа пола. Как только часы показали шесть, она захлопнула лавку и, не заходя домой, помчалась к отцу. Каждый шаг отдавался в голове, будто глухой барабанный бой, ускоряющий биение сердца. Отец открыл дверь, удивлённо подняв брови. — Боми-я? Что случилось? — его взгляд стал тревожным, когда он увидел её раскрасневшееся, взволнованное лицо. — Пап, мне нужна помощь, — выдохнула она, переступая порог. — Мамины дневники… ты же хранишь их? Мне нужно их посмотреть. Лицо отца помрачнело, будто на него набросили тень. — Дневники? — он произнёс это слово тихо, с болью. — Боми, зачем? Прошло столько лет… — Пап, пожалуйста! Это очень важно! — в её голосе послышалась мольба, которую она не могла сдержать. — У меня… есть одна зацепка. Возможно, это как-то связано с тем, что случилось с мамой. Он смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах шла борьба — между желанием защитить память жены и желанием помочь дочери. Внутри Боми что-то сжалось, когда она видела его колебание, и одновременно появилось странное тепло — благодарность, смешанная с жалостью. В конце концов, он тяжело вздохнул и молча кивнул. Он повёл её в чулан — место, куда она заглядывала редко, зная, какая боль хранится там, в картонных коробках. Воздух был плотным, пахнул нафталином, пылью и воспоминаниями. Кажется, сама тьма будто цеплялась за стены. Отец отодвинул несколько коробок и достал одну, аккуратную, затянутую скотчем. На боку было аккуратно выведено маркером: «Соён». — Вот, — он прочистил горло, и голос его звучал хрипло. — Я… я не могу, дочка. — Он отвёл взгляд, глядя куда-то в угол, где стояли мамины туфли. — Даже спустя столько лет… у меня не хватает сил. Прикасаться к ним… видеть её почерк… чувствовать её запах на страницах… — он сглотнул, и Боми увидела, как дрожит его рука. — Извини. Я подожду тебя на кухне. Он быстро развернулся и вышел, оставив её одну в пыльном полумраке чулана с коробкой, полной боли её отца. Свет от лампы на стене играл на поверхности скотча, создавая странные тени, словно тёмные стрелки времени, указывающие на прошлое. Боми стало до слез жаль его. В её груди смешались жалость и решимость, холод и странная трепетная надежда. В любой другой ситуации она бы ни за что не стала бередить эту рану. Но сейчас это была её единственная зацепка. Единственный луч света в туннеле безумия, в которое погрузилась её жизнь. Она присела на корточки, дрожащими пальцами сняла скотч и открыла крышку. И вдруг мир вокруг неё стал ещё тише — казалось, всё вокруг замерло, задержав дыхание вместе с ней. Пахнуло пылью, старой бумагой и едва уловимым, знакомым с детства ароматом духов — ландышей и чего-то горьковатого. Мама. Сердце Боми чуть дрогнуло, словно кто-то коснулся тонкой струны внутри. Аккуратно, словно боясь потревожить чей-то сон, она достала первый толстый тетрадный том, исписанный ровным, изящным почерком. На обложке было выведено: «Мои мысли. 1998–1999». Страницы слегка пахли воском и временем, шуршание бумаги казалось громче обычного, как будто сама история матери ждала, чтобы её услышали. Сердце Боми заколотилось. Где-то здесь мог быть ответ. Она принялась листать дневники с лихорадочной поспешностью, каждый перелистнутый лист отдавался в пальцах как холодный шёпот прошлого, словно надеясь, что ответ сам выпрыгнет со страниц и ударит её по лбу. Но почерк матери был мелким и ровным, страницы испещрены размышлениями о быте, о первых шагах маленькой Боми, о радостях и трудностях ведения лавки. Это была жизнь — обычная, наполненная любовью, но не тайнами. Руки затекли, глаза устали, а надежда начала таять. Уже порядком подустав, она достала самый последний дневник, тот, что был датирован годом исчезновения матери. Сердце сжалось от предчувствия. Но и там, в начале, были записи о планах на будущее, о том, как Боми подрастает, о новых книгах, которые Соён хотела заказать. Уже почти отчаявшись, Боми собиралась сложить всё обратно, как её взгляд упал на запись, сделанную за несколько недель до роковой поездки. Страницы дрожали в руках, словно сами пытались выдать секрет. Глаза слипались, но она заставила себя сосредоточиться. «…Сегодня в лавку заходил тот странный торговец с Кодже. Снова говорил о „Сборнике Лунных теней“. Глаза у него блестели, как у одержимого. Говорит, книга не просто древняя, она — ключ. Ключ к пониманию „даров“, как он это назвал. Сказал, что у меня „метка“ уже есть, осталось найти инструкцию. Показал мне свою ладонь — шрам в виде полумесяца. Было жутковато. Но любопытство гложет…» Боми перевела дух. «Метка?» — она инстинктивно прикоснулась к своим разноцветным глазам, ощущая дрожь по всему телу. Внезапно казалось, что где-то в комнате застыли тени, наблюдая за ней. Девушка перелистнула страницу. И вот оно. «…Не могу перестать думать о той заколке. Видела её сегодня в его коробке со старыми безделушками. Серебряный журавль с розовыми кристаллами. Он будто… звал меня. Торговец сказал, что это не просто украшение. Назвал его „Журавль-желание“. Сказал, что он ищет своего хранителя. Что он исполняет одно истинное желание, но требует равноценной платы. Звучит как безумная сказка, но… когда я взяла его в руки, я почувствовала… толчок. Как удар тока. И тишину. Такую гулкую, как на дне моря. Я купила его. Теперь он мой. Лежит на комоде и смотрит на меня своими розовыми глазами. Кажется, я совершила что-то важное. Или страшное». Боми откинулась на спинку стула, вжавшись в него. Руки дрожали, плечи подрагивали, дыхание прерывисто — и вместе с этим в комнате словно застыла пауза, в которой время перестало существовать. Так оно и было. Мама купила заколку у того самого торговца. И она чувствовала её силу. Она лихорадочно перелистала ещё несколько страниц, каждое движение руки казалось растянутым и медленным, словно сама лавка задерживала дыхание вместе с ней, но больше упоминаний не было. Были лишь обычные записи, а потом… пустота. Дневник обрывался за неделю до поездки. Боми осторожно закрыла дневник и медленно подняла взгляд на отца. Он стоял у дверей чулана, его глаза были полны тревоги и осторожности. — Пап… — начала она тихо, — я… я заберу этот дневник с собой. Только один. Обещаю… я всё расскажу тебе потом. Отец нахмурился, словно пытаясь понять, насколько серьёзна её решимость. Его пальцы сжались в кулаки. — Боми… — он сделал шаг ближе. — Ты уверена? Это… опасно. Ты знаешь, что эти записи могут открыть старую боль. Не хочу, чтобы ты… — он замялся, и в его голосе прозвучала редкая слабость. — Чтобы тебе стало плохо. — Я знаю, — ответила Боми, стараясь звучать уверенно. — Но если я не узнаю правду, я никогда не смогу понять маму… и что произошло с ней. Мне нужно это. Пожалуйста, доверься мне. Отец посмотрел на неё ещё несколько секунд, затем тяжело вздохнул и кивнул. — Хорошо, — сказал он наконец, его голос дрожал, но был твёрд. — Только будь осторожна. И… когда будешь готова, вернись и расскажи всё мне. Я хочу знать, что с тобой. Боми кивнула, ощущая, как тяжесть ответственности ложится на плечи. Она аккуратно взяла дневник, обернула его в полотняный мешочек, словно это была самая хрупкая вещь в мире. — Спасибо, пап, — сказала она тихо. — Я… обещаю, расскажу тебе всё позже. Он слегка улыбнулся, но в глазах оставалась тревога. — Я верю тебе, Боми, — проговорил он, слегка поправляя ей плечо. — Просто… будь осторожна. Боми прижала дневник к груди, чувствуя в груди странное смешение страха и решимости. Она вышла из чулана, закрыла дверь и сделала несколько глубоких вдохов, стараясь вернуть себе спокойствие. В мыслях уже крутилась следующая цель — поездка на Кодже и встреча с торговцем, которые должны дать ответы. По дороге домой она держала дневник как талисман, словно вместе с ним она несла ключ к прошлому и своей собственной истории. Каждый шаг по привычным улицам теперь отдавался эхом тревоги и предвкушения, но в сердце росло чувство необходимости действовать. Она вышла из дома, ощущая дневник как тяжёлый, но важный талисман. Каждый шаг по знакомой улице отдавался эхом и предвкушением, смешанным с лёгким страхом. Мысли о поездке на Кодже перемешивались с воспоминаниями о маме, а заколка с журавлём в голове мерцала как символ предстоящей загадки. Дома она аккуратно положила дневник на стол, почти трепетно, словно это была не книга, а живое существо, хранящее секреты. Боми посмотрела на заколку, лежащую рядом. Потухшие глаза журавля казались теперь не слепыми, а… выжидающими. В воздухе ощущалась странная напряжённость, словно украшение ждало её решения. Устав от длительного чтения и поисков, девушка решила подготовиться ко сну. Каждая мышца тела требовала отдыха, мысли — паузы, а сердце — возможности переварить всё, что она узнала. Боми вышла из душа распаренная, с румянцем во всё лицо и с чувством лёгкой усталости после эмоционального дня. Завернувшись в большое махровое полотенце, она встала перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Влажные каштановые пряди с розовыми кончиками прилипли к шее и плечам. Она провела рукой по округлому бедру, потом по мягкому животу. — Да, я не похожа на тех девушек из его клипов, — подумала она без обиды. — Но мне и так хорошо. Я… настоящая. И в этот самый момент в отражении за её спиной возникла ещё одна фигура. Тень была едва заметной, словно игра света и темноты, но сердце Боми сжалось. Она замерла, дыхание замедлилось, и внутри пронеслась смесь страха и любопытного ожидания: «Кто там? Или что…?» Боми взвизгнула и резко обернулась, прижимая полотенце к груди. В дверном проёме её спальни, прислонившись к косяку, стоял Минхо. На этот раз он был в чём-то среднем между своим айдольским образом и вчерашним «Чханмином» — дорогие тренировочные брюки и простая чёрная футболка, волосы слегка растрёпаны. На его лице играла самая озорная и довольная ухмылка, какую она только видела. Боми чувствовала, как сердце колотится, а щеки горят, будто её лицо прямо сейчас может загореться. Он стоит там… и наслаждается этим. И чем больше он улыбается, тем больше она понимает: Минхо знает, как вывести её из себя. — Приветик, — протянул он, явно наслаждаясь её шоком. — Опять я. Боми, красная как рак, метнулась обратно в ванную, захлопнув дверь. — ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — проорала она из-за двери. — КАК ТЫ ТУТ ОКАЗАЛСЯ?! — Магия, детка, — донёсся его весёлый голос. — Кажется, я теперь твой личный джинн. Только вместо лампы — твоя квартира. Боми почувствовала, что готова убежать в любой угол квартиры, но силы не хватает — он словно растянул пространство вокруг себя, и она почти физически ощущала его присутствие. Девушка замерла на месте, сжимая полотенце у груди, а мозг пытался сообразить, что делать дальше. Оно скользило спине, угрожая вот-вот слететь, и каждый её шаг по комнате был сопровожден паническим подтягиванием ткани. Она шагнула к комоду — полотенце чуть не сорвалось, и Боми инстинктивно схватила его снизу, подпирая бедрами, чтобы не показать ничего лишнего. Она крутилась по комнате, как будто танцуя панический фокстрот: вперед, назад, боком к Минхо, снова вперед, удерживая полотенце двумя руками, а сердце стучало так громко, что казалось, его звук слышен в каждом углу квартиры. Взгляд её метался по полкам, ковру, зеркалу — лишь бы найти спасительное решение. — О, нет, нет, нет… — пробормотала она себе под нос, глаза округлились, и в голосе застрял испуганный визг. — Не могу так стоять, ты же всё видишь! Каждое движение Боми сопровождалось тихим скрипом пола, лёгким шелестом полотенца и случайным ударом локтем о комод. Она пыталась повернуться, чтобы спрятать себя за дверью ванной, но полотенце норовило упасть, и ей приходилось изо всех сил его удерживать, будто от этого зависела жизнь. В этот момент она почти осознала, что выглядит абсолютно нелепо, и только мысль о Минхо с его хитрой ухмылкой добавляла адреналина — ему это наверняка очень нравится. Она быстро натянула первую попавшуюся пижаму — старую, с выцветшими единорогами — и выскочила из ванной, всё ещё пылая от ярости и смущения. — Что ты здесь опять забыл?! — выпалила она, упирая руки в боки. — Видимо, тебя, — он рассмеялся, видя её взъерошенный вид. — Мне так неловко ещё не было никогда в жизни! — завопила она. — О, поверь, мне тоже, — он парировал, но смех его не утихал. — Особенно когда ты так классно отреагировала. Драматично, я бы сказал. Боми на мгновение подумала, что её раздражение может перерасти в обиду, но его игра, его легкость и почти подростковое веселье заставили сердце таять. Они пошли на кухню, и наступила неловкая пауза. Чтобы её заполнить, Минхо начал расспрашивать её о жизни — об учёбе, о работе, о книгах. Разговор тек легко, почти по-дружески. Он слушал внимательно, кивал, и Боми понемногу расслабилась, забыв о своей пижаме с единорогами. А потом он, с невинным видом отхлебнув чай, сказал: — Кстати, насчёт твоего... э... появления в полотенце. А что, ты никогда не расхаживала перед парнем в одном полотенце? Стесняешься себя? — он сделал лёгкий наклон головы, и глаза сверкнули озорным огнём. Воздух на кухне застыл, словно время замедлилось. Боми почувствовала, как сердце подпрыгнуло в груди, а ладони слегка вспотели, хотя она старалась держать руки в карманах пижамных штанов. Каждый его взгляд, каждая пауза в голосе, казалось, делали её ещё ярче заметной. — Нет, не стесняюсь, — сказала она холодно, гордо подняв подбородок. — Я себе нравлюсь. И, если честно, мне не нравятся эти ваши дорамовские селёдки, высушенные до состояния щепки. С ними, наверное, обниматься неудобно, кости всё время впиваются. Минхо закашлялся, подавившись чаем, и её глаза на секунду встретились с его глазами. В этой паузе было что-то почти интимное: она могла видеть, как его взгляд скользит по её лицу, ловит каждую эмоцию, и как он сам старается не выдать свои. — Ой… э… прости, — пробормотал он, почесав затылок. — Я… не так хотел… Я… — он замялся, с трудом собирая слова. — Ладно, остановимся на том, что ты красивая, и я полностью согласен про селёдок. Мне нравятся… живые люди с эмоциями, которые не боятся быть неидеальными. Боми почувствовала, как по щекам разлилось тепло. Его слова были неожиданными, но от этого ещё более точными, словно стрелы, попавшие прямо в сердце. Она сделала маленький вдох, пытаясь скрыть улыбку, и на миг забыла обо всех своих дерзких речах — просто слушала, как он говорит и как её мир слегка переворачивается. А Минхо, наконец, выдохнул и с лёгкой ухмылкой продолжил: — И, если уж на то пошло, твоя «эпическая борьба» с полотенцем и поиском пижамы … это было шоу. Серьёзно, я думал, что упаду от смеха. Боми, не сдержавшись, слегка треснула его кулачком по плечу: — За что! — За то, что признался, что наблюдал за моей «битвой за честь полотенца» ,а мог бы как настоящий джентельмен хотя бы отвернуться! — ответила она, и оба рассмеялись, напряжение немного спало, оставив после себя тёплое, мягкое чувство. — Так… — протянул он, оглядывая комнату. — Опять ночь в общежитии «У Боми». Боми кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Погоди, я пока в душ, — сказал Минхо, улыбнувшись. — Не скучай, я быстренько. Он ушёл в ванную, оставив дверь приоткрытой, и Боми осталась одна с ноутбуком на диване. Сердце замерло: на экране был тот самый файл — «Безумие.docx». Она быстро схватила ноутбук и закрыла файл. — Эмм… — пробормотала она, будто обращаясь посетителю душа, — я расскажу тебе всё, честно. Только не смотри, пока я не скажу. Боми глубоко вздохнула и села на край дивана, держась за ноут как за якорь. В комнате запахло горячим паром из душа и лёгким шлейфом его одеколона. Боми на мгновение позволила себе немного посмеяться сквозь тревогу. Да, это уже почти обычная часть её жизни — Минхо в её квартире, в её душе, рядом, как будто он всегда был здесь. Но… это же безумие. Абсолютное. Айдол, которого она видела на экране тысячи раз, сидел в её доме, принимал душ в соседней комнате… Внутри было тепло и спокойно, хотя мысли всё ещё кружились вокруг заколки, дневника и таинственного торговца. Она аккуратно закрыла ноут и положила его на полку, решив, что когда Минхо выйдет, она наконец всё ему расскажет. А пока — немного передышки.