Ошибка желания

Сознание возвращалось к Боми медленно, через фильтр тёплого, глубокого сна. Она почувствовала невероятный уют и покой. Что-то твёрдое, но удобное было под щекой. Что-то тяжёлое и тёплое лежало на её талии. Она лениво потянулась, закинув ногу на этот... этот... источник тепла. И только тогда её мозг заработал. Она медленно открыла один глаз. Перед ней была не подушка, а грудная клетка Ли Минхо в тёмной футболке. Её рука была перекинута через него, а её нога — заброшена поверх его бедра. Где-то на макушке она чувствовала его ровное, спокойное дыхание. О, нет. Снова. Она замерла, боясь пошевелиться. Но было уже поздно. Над ней раздался тихий, насмешливый голос: — У тебя очень... властные методы захвата, надо заметить. Я почти не мог пошевелиться. Боми резко отдернула руку и ногу, откатившись на свой край кровати. Лицо её пылало. — Я... я спала! — выпалила она в свое оправдание. — И весьма активно, — парировал Минхо, подпирая голову рукой и смотря на неё с той самой ухмылкой, которая сводила её с ума. — Ты чуть не сбросила меня с кровати. Признавайся, ты тренируешься для соревнований по борьбе во сне? — Заткнись, — буркнула она, натягивая одеяло до подбородка, но углы её губ предательски дёргались. Минхо пристально смотрел на неё, прикусив губу, чтобы не рассмеяться. — Ты… чего?.. — пробормотала она, мгновенно краснея и пытаясь отнять ногу. — Даже не думай, — лениво протянул он, удерживая её чуть крепче. — Так удобно. Как у себя дома. — Минхо! — возмущённо зашипела она. — Убери руку! — Ага, и ногу тоже? — он едва заметно кивнул на её ногу, всё ещё лежащую у него на бедре. — Ты, кстати, во сне выглядела, как довольный щенок. Ещё чуть-чуть — и начал бы ждать, когда ты хвостом завиляешь. — Что?! — Боми попыталась ударить его подушкой, но встала слишком резко и едва не свалилась обратно. Минхо рассмеялся, подхватил её за локоть, удержал. — Осторожно, опасная женщина, — сказал он с нарочитой серьёзностью. — А то ещё решу, что ты пытаешься меня совратить. Боми готова была провалиться сквозь землю. Щёки горели, сердце колотилось так, что, казалось, его услышат соседи. — Ты неисправим, — буркнула она, вырываясь и, наконец, отнимая ногу. Она окинула взглядом кровать и тут же заметила плюшевого медведя, свалившегося под бок. Вся их «стена» из игрушек была растоптана и превратилась в бесформенную кучу. — Отлично, — вздохнула она. — Вечером старались, а утром от нашей баррикады ничего не осталось. Минхо скосил взгляд на мягкую кучу, хмыкнул и закатил глаза. — Ну да, великий форпост из медвежат и зайцев… Серьёзно, Боми, мы просто зря потратили время. — Ты сам строил! — возмутилась она. — Ага. Только чтобы тебя не расстроить. Я сразу знал, что этот отряд плюшевых кроликов долго не продержится. Боми закусила губу, но не удержалась и улыбнулась. — Всё равно лучше, чем ничего. Минхо довольно зевнул, снова развалился на подушке и с самым невинным видом добавил: — Ну что, хозяйка общежития «У Боми», как насчёт завтрака? Боми посмотрела на него и внезапно осознала, что это почти уже стало… обычным. Почти естественным — просыпаться и видеть Минхо рядом, слышать его подшучивания, чувствовать тепло его руки. И всё же внутри щёлкнуло что-то тревожное: как бы это ни выглядело привычно, это было безумие. Она глубоко вздохнула, прогоняя лёгкое чувство растерянности, и медленно улыбнулась: — Ладно, пошли готовить, «шеф» утреннего отдела общежития. Боми поднялась с кровати первой, стараясь не задеть Минхо, который всё ещё растянулся на подушке, с полуоткрытыми глазами и хитрой улыбкой. Она тихо направилась на кухню, а он лениво последовал за ней, скользя в тапочках по полу. — Знаешь, — начал он, когда Боми достала яйца из холодильника, — если будешь готовить завтрак так медленно, я могу замуровать тебя в нашу стену из игрушек. — Баррикаду? — Боми фыркнула, вспоминая вчерашнюю постройку, которую они так усердно возводили. — Мы же её опять разрушили! — Ах, вот зачем мы вечер тратили… — Минхо сделал вид, что тяжело вздыхает. — И всё зря? Фигушки. Кажется, единственный эффект был в том, что я стал экспертом по строительству «игрушечных крепостей». Боми засмеялась, ощутив, как комок лёгкости поднимается от груди, смешиваясь с остатками неловкости и жара от утреннего сна. Она положила сковороду на плиту, и Минхо, наклонившись, подсмотрел, что она делает. — Хм… Ты уже в образе шеф-повара? — поддразнил он, вытянув указательный палец, словно дегустируя блюдо. — Не смей, — буркнула Боми, хлопнув его по плечу рукой с полотенцем, — иначе это я тебя замурую в игрушках, а не ты меня! Минхо фыркнул, притворяясь оскорблённым: — Эй! Повторюшка! И вообще, я считаю, что ты нарушила все законы архитектуры, пока мы строили. Они засмеялись вместе, и комната наполнилась лёгкостью и теплом. Каждое движение было привычным, но в то же время невероятным — словно это утро было вырвано из реальности и подарено им обоим на короткую передышку перед безумием настоящего. Они сели за стол, Боми раскладывала тарелки, Минхо наблюдал, как она ловко перебирает продукты. Утро было тихим, только редкие звуки сковороды и щёлканье ножа нарушали спокойствие. — Знаешь, — начал Минхо, наклоняясь к тарелке с омлетом, — вся эта ситуация… Она реально из ряда вон. Я имею в виду, каждый раз, когда я собираюсь пойти домой, оказываюсь здесь. Как будто какая-то сила просто не отпускает меня. Не даёт мне вернуться к моей жизни. Как так вообще получается? Боми глубоко вдохнула, ощущая, как сердце начинает биться быстрее. Этот момент настал: нужно рассказать ему. Она собралась с духом. — Минхо… — начала она, слегка дрожа, — я… мне нужно тебе кое-что показать. Это… важно. Он поднял брови, слегка скептически, но с мягкой улыбкой: — Ладно, давай, удивляй. Только не говори, что это опять какая-то твоя теория заговоров. Боми протянула ему аккуратно собранные материалы — дневники, заметки, фотографии, выписки о «Морских хрониках» и странных людях, с которыми она столкнулась. Минхо взял их, внимательно смотрел, приподнимая одну бровь: — Ты... это серьёзно? — он фыркнул неуверенно. — Это какая-то шутка? Дурной вкус, Боми. Очень дурной. — Это не шутка! — в её голосе зазвучали слёзы. — Взгляни сам! — она ткнула пальцем в экран, где были выписаны все события. — Всё сходится! Исчезновение господина Шина, эта книга... — Господин Шин, наверное, просто в запое! — резко оборвал он её, вставая. Его лицо покраснело. — А всё остальное... Боже, да ты просто ненормальная! Я думал, ты милая, немного странная, но... — он провёл рукой по волосам, смотря на неё с отвращением. — Ты действительно веришь, что какая-то заколка исполнила твоё желание? Ты что, ребёнок? Это бред сумасшедшей фанатки! — Минхо, пожалуйста, выслушай... — Нет! Я всё выслушал! — он закричал, и Боми вздрогнула. — Ты разрушила мою жизнь из-за своей больной фантазии! У меня концерты, записи, контракты! А я торчу здесь, в этой дыре, потому что ты захотела поиграть в сказку! Я теперь что, до конца жизни буду просыпаться в твоей кровати?! Его слова резали как нож. Боми не сдержалась и расплакалась, горько и безнадёжно. — Я... я не хотела... я попытаюсь всё исправить... — Исправить? — он дико рассмеялся. — Как? Купишь ещё одну волшебную заколку?! Отвали, Боми. Просто отвали. Минхо вздохнул, будто осознал последствия своих слов, но был раздражён и смущён одновременно. Взмахнул рукой, хлопнув дверью, и ушёл, оставив Боми в почти тишине, нарушаемой лишь тихим скрипом стула. Она осталась одна, с опустевшей грудью и колючей пустотой в груди. Села, обняв колени, и позволила себе плакать, тихо, почти беззвучно. Потом набралась сил, чтобы пофилософствовать о странности жизни, о том, как прошлое всегда находит путь в настоящее, и о том, как тяжело бывает доверять. В этот момент раздался звонок телефона. Отец. Его голос был тревожен: — Боми-я? Всё в порядке? Ты вчера так странно про дневники мамы спрашивала... я беспокоюсь. Это ведь как-то связано с... с тем, что случилось с Соён? Голос отца, полный искренней заботы и старой боли, заставил её взять себя в руки. — Всё хорошо, пап, — соврала она, вытирая слёзы. — Просто... наткнулась на кое-какие её записи о книгах. Хочу одну найти. Ничего серьёзного. Отец помолчал. — Ладно... будь осторожна, дочка. Не копайся слишком глубоко в прошлом. Иногда там лучше не находить ответов. Этот звонок отвлёк её от боли, хотя и ненадолго. Она надела куртку, взяла рюкзак и направилась в книжную лавку, даже не своя смена. В лавке было тихо. На смене была другая девушка, Чживон. — Боми-унни! Что ты здесь? Ты же сегодня не работаешь! — Просто заглянула, — улыбнулась Боми. — Господин Шин не появлялся? — Нет. И не звонил. Странно, правда? Обычно он если что — сразу на связь. Тревога снова сжала сердце Боми. Она зашла в кабинет директора и села за его компьютер. Пока Чживон раскладывала книги, Боми быстро нашла сайт с расписанием паромов и купила билет. Остров Кодже. Один пассажир. Сегодня. Дорога до порта была словно в тумане. Солнце светило ярко, отражаясь в синей, почти безмятежной воде пуcанской гавани. Воздух пах солью, рыбой и жареными орешками со стоящих повсюду лотков. Крики чаек, гудки паромов, смех туристов — всё это казалось таким нормальным, таким далёким от её сумасшедшей реальности. Она то и дело доставала телефон. Ни звонков, ни сообщений. Грусть и злость боролись в ней. Она понимала Минхо, но её тоже душила обида. Она же не специально! Паром был большим и шумным. Боми встала у перил, чувствуя, как ветер треплет её волосы и охлаждает разгорячённые щёки. Море расстилалось вокруг бескрайнее и могучее. На горизонте уже виднелся зелёный силуэт острова Кодже. Чем ближе они подплывали, тем сильнее менялась атмосфера. Шумный, современный Пусан остался позади. Кодже встретил их тишиной. Не полной, а особенной — наполненной шелестом сосен на склонах холмов, криками редких птиц и далёким шумом прибоя. Воздух был чище и свежее. Время здесь, казалось, текло медленнее, а тени были длиннее и таинственнее. Сойдя на причал, Боми достала распечатку с адресом. «Лавка старой мудрости» — так называлась антикварная лавка. Местные жители показали ей дорогу вглубь острова, в старую часть деревни. Лавка располагалась в старом, каменном здании, больше похожем на маленький заброшенный замок, поросший плющом. Резная деревянная вывеска скрипела на ветру. Окна были маленькими и пыльными, но за одним из них горел тусклый, приветливый свет. Сердце Боми забилось чаще. Она толкнула тяжелую, дубовую дверь, и та со скрипом открылась. Внутри пахло временем. Пылью, старым деревом, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым и пряным. Полки до потолка были забиты книгами в потрёпанных переплётах, странными статуэтками, стеклянными шкатулками и грудой других диковинных вещей. Казалось, здесь можно было найти что угодно — от сломанного компаса до чучела двухголовой ящерицы. За прилавком, в кресле-качалке, сидел хозяин. Он был очень стар, и его лицо было изборождено морщинами, как карта забытых земель. На его голове был надет тёмный берет, а на носу — круглые очки в стальной оправе. Он что-то чинил, но когда дверь открылась, он медленно поднял на Боми взгляд. Его глаза были невероятно живыми и проницательными для такого возраста. — Входи, дитя, — его голос звучал как скрип старого дерева, но был полон странного достоинства. — Я ждал тебя. Холодок пробежал по спине Боми. Эти слова, произнесённые в полумраке заколдованной, казалось, лавки, звучали не как гостеприимство, а как подтверждение её самых странных догадок. Она сделала шаг внутрь, и тяжёлая дубовая дверь сама собой медленно захлопнулась позади неё, окончательно отрезав её от привычного мира. — Вы... меня ждали? — голос её сорвался на шепот. Старик, не отрываясь от починки причудливого бронзового механизма, похожего на астролябию, кивнул в сторону полки. — Там, на верхней полке, слева. Кожаный переплёт, потрёпанный, с тиснением в виде волны. Принеси её, пожалуйста. Руки у меня старческие, а лестница шаткая. Боми, ошеломлённая такой прямотой, автоматически выполнила просьбу. Книга была тяжёлой, пахла вековой пылью и чем-то ещё — сладковатым и горьким одновременно, как полынь и мёд. — «Забытые легенды Южного моря», — прочитала она вслух название, сдувая пыль с обложки. — Открой страницу, отмеченную лепестком магнолии, — произнёс старик, наконец откладывая инструменты и снимая очки. Боми повиновалась. Засохший полупрозрачный лепесток маркировал главу под названием «Журавль-желание и плата бездумных мечтаний». Сердце её ушло в пятки. — Как вы... почему вы думаете, что мне это нужно? — выдохнула она, уже понимая, что знает ответ. Старик внимательно посмотрел на неё своими проницательными, молодыми глазами в старческом лице. Его взгляд скользнул по её разноцветным радужкам, и он едва заметно кивнул, будто что-то подтвердил для себя. — Потому что ты — третья. Твоя мать, Ли Соён, была второй. Она купила у меня Журавля много лет назад. Спроси меня, кто был первой. Боми молчала, заворожённая. — Первой была старая, очень мудрая женщина, — продолжал он, и в его голосе зазвучала неподдельная грусть. — Она отдала за него огромную цену, чтобы спасти того, кого любила. Но её постигла неудача. И тогда она поклялась следить за артефактом, чтобы больше никто не пострадал. Она стала Хранительницей. Старуха с разноцветными глазами. Мысль пронзила Боми молнией. — Она... она искала мою маму? — прошептала Боми. — Чтобы помочь ей? Старик грустно улыбнулся. — Она искала свою дочь, дитя. Соён была её кровью. Её плотью. Её величайшей ошибкой и вечной болью. Она оставила её в младенчестве, чтобы та не унаследовала её судьбу и магию. Но кровь, как известно, не водица. Дар и метка всё равно проявились. А когда Хранительница почувствовала, что артефакт активирован... она бросилась назад, в мир, который покинула. Надеясь исправить всё. Но опоздала. Море не отдало ей тело дочери. Слёзы текли по щекам Боми, но она их не замечала. Всё складывалось в единую, чудовищную и прекрасную картину. Трагедия трёх поколений. — А теперь... теперь она пришла ко мне, — сказала Боми, почти не сомневаясь. — Чтобы я не повторила её ошибку. Старик кивнул. — Она пытается. Но правила её возвращения... строги. Она может являться лишь там, где границы между мирами тонки — в дождь, в туман, в местах силы, подобных этому острову. Или в моменты сильного выброса магии. Как в тот вечер в твоей лавке. Боми машинально достала из кармана заколку. А старик вытащил монету, положив на прилавок рядом с книгой. — Та самая монета? И что мне теперь со всем этим делать? Он... тот мужчина, он говорит, что я сошла с ума. И он прав! Это же безумие! — Безумие? — старик фыркнул. — Нет, дитя. Это просто иные правила. Более жёсткие. Ты загадала желание. Оно исполняется. Но магия требует платы. Твоя мать не предложила монету — ключ, символ осознанного согласия на договор. И магия забрала плату по своему усмотрению — её жизнь. Тебе... тебе дали шанс. Инквизитор подбросил тебе монету. Теперь у тебя есть инструмент, который я тебе вернул. — Инквизитор? — Боми с ужасом вспомнила высокого мужчину. — Он... он что, накажет меня? — Он наблюдает. Он приведёт всё в баланс. Если ты не сделаешь этого сама, — старик ткнул пальцем в книгу. — Всё написано там. Ты можешь попытаться перенаправить плату, вернув то, что было взято для исполнения твоего желания. Или... принять её. Но для этого нужно понять, что именно было взято в качестве платы на этот раз. И почему твой гость не может уйти. — Господин Шин... — с ужасом прошептала Боми. — Он исчез. Это из-за меня? — Вполне возможно, — холодно констатировал старик. — Магия редко берёт деньги. Она предпочитает энергию, воспоминания, привязанности... или целые судьбы. Изучи книгу. Пойми, что было дано, а что взято. Возможно, тогда ты найдешь способ всё исправить. Или... — он посмотрел на неё безжалостно прямо, — — смириться с новой реальностью. Он повернулся и снова взялся за свою астролябию, явно давая понять, что разговор окончен. Его миссия выполнена — он передал знание. Боми, с ногами, ватными от ужаса и откровения, взяла книгу, заколку и монету. Они жгли ей руки. — Спасибо, — прошептала она, не зная, благодарить ли ей или проклинать его. — Не благодари, — пробурчал он, не оборачиваясь. — Просто будь умнее своей матери и мудрее своей бабки. И помни: никогда не загадывай желание, не положив рядом монету. Теперь иди. Тебя ждёт обратный паром. И твой... гость. Вы связаны теперь крепче, чем думаете. Боми вышла на залитую солнцем улицу, но её словно окатило ледяной водой. Она получила ответы. Но они были страшнее, чем любое неведение. У неё в руках была история её семьи, её проклятие и её единственный шанс. И где-то там, в большом городе, её ждал Ли Минхо, ненавидящий её всем сердцем. Связанный с ней магическими узами, о которых он и не подозревал. Ей нужно было читать. И ей нужно было найти способ сказать ему правду. Всю правду. И надеяться, что на этот раз он поверит. Она точно знала, что Ли Минхо вновь оказался в её квартире. Хоть он и не имел ключа. «Вот же, никому не пожелаешь такого гостя», — Боми фыркнула своим мыслям и поняла, что не готова видеть его сегодня. Не готова к новым упрёкам, к его гневу, к своей вине. Сердце сжалось от боли, но ноги сами понесли её не к своему дому, а к отцовскому. К тому же он переживал за неё с самого утра. И сейчас, когда время клонилось к вечеру, а последний паром готовился отойти от причала Кодже, мысль об отцовском доме казалась единственным безопасным убежищем. Над морем сгустился туман после жаркого дня. Он стелился по воде белыми рваными полотнами, скрывая горизонт и делая мир таинственным и безмолвным. Пусан на том берегу виднелся лишь призрачными огнями, словно мираж. Паром медленно разрезал свинцовую воду, и Боми, стоя у перил, чувствовала, как холодная влага тумана оседает на её коже. Ветерок был лёгким, но пронизывающим, он шептал о чём-то на забытом языке. Если долго всматриваться в воду, в её тёмную, почти чёрную глубину, то чудилось, будто там, на дне, что-то шевелится... что-то большое и бесформенное. Но стоило отмести эти мысли, как видение исчезало, оставляя лишь леденящий душу страх. А потом небо разверзлось. Ливень обрушился внезапно и яростно, смывая туман и заставляя пассажиров с визгом разбегаться по салону. Крупные, тяжёлые капли хлестали по палубе, превращая её в бурлящий поток. Когда паром пришвартовался в Пусане, дождь не утихал. Зонта у Боми не было, и она, прижав к груди драгоценную книгу, купленную в лавке, бегом бросилась по знакомым улицам к дому отца. Вода заливалась за воротник, промокая насквозь, но мысль о тепле и уюте отцовского дома придавала ей силы. Отец открыл дверь и ахнул, увидев её на пороге — мокрую, продрогшую, с растрёпанными ветром волосами. — Боми-я! Боже правый, в кого ты такая? Быстро в дом! — он почти втолкнул её внутрь, хватаясь за сердце. — В такую погоду выходить... чего в такую погоду из дома выходить! Хозяин собаку даже не выпустит, а уж я тебя и подавно не отпущу! Марш в душ, греться! Он суетился вокруг неё, как наседка, выдавая сухое полотенце и тёплый халат. Боми, счастливая и согревшаяся после горячего душа, сидела с ним на кухне за ужином. Пахло жареным рисом, овощами и чем-то домашним, уютным. Отец смотрел на неё с безмерной заботой, и в его глазах читалась тысяча вопросов, но он, как всегда, был сдержан и осторожен. — Так... — начал он, аккуратно помешивая суп. — Нашла то, что искала? На острове? Боми кивнула, глотая кусок пулькоги. — Нашла, пап. Книгу. Ту самую, за которой мама... плавала. Лицо отца дрогнуло, но он лишь кивнул. — И... зачем она тебе, дочка? Не больно ли это... бередить старое? — Я хочу её изучить, — тихо сказала Боми, глядя в тарелку. — Как дань уважения. Чтобы понять, что её так манило. О чём она мечтала. Это была не вся правда, но и не ложь. Отец помолчал, обдумывая её слова. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Твоя мама всегда была мечтательницей. Может, и правда... стоит узнать, о чём были её мечты. Только... будь осторожна, а? Не уходи слишком глубоко в прошлое. Оно иногда больно кусается. После ужина, ссылаясь на усталость от дороги и впечатлений, Боми отправилась в свою старую комнату. Комнату своей юности. Здесь время будто застыло. На стенах всё ещё висели постеры не с айдолами, а с героями классической литературы — меланхоличный Родион Раскольников, страстный Эрнесто Че Гевара, загадочный Джей Гэтсби. На полках ровными рядами стояли потрёпанные томики — не корейские, а русские и английские классики, купленные по обмену или найденные в барахолках. На письменном столе лежала старинная чернильница с пером — подарок матери на шестнадцатилетие. На подоконнике в горшках росли не кактусы, а мята и базилик, которые она упорно пыталась вырастить в пятнадцать лет. В углу стояла гитара, на которой она так и не научилась нормально играть, лишь бренчала несколько аккордов. Это была комната не фанатки, а мечтательницы-интеллектуалки, немного странной, живущей в своём мире книг и высоких идеалов. Смотря на всё это, Боми с тоской осознавала, как сильно изменилась, как спрятала эту свою часть глубоко внутри, под слоем фанатства и розовых волос. Она положила тяжёлую книгу на стол, погладила кожаную обложку. Желание изучить её горело в ней, но физическая и эмоциональная усталость взяли своё. Веки налились свинцом, мысли путались. Она не смогла бы прочесть и строчки. Переодевшись в старую пижаму, она повалилась на кровать, пахнущую детством и чистотой. Последнее, что она увидела, прежде чем сознание начало уплывать, — экран её телефона, лежащего на тумбочке. Он завибрировал, замигал холодным синим светом. На нём горело имя: «Минхо». Но сил поднять трубку или даже прочитать сообщение уже не было. Тяжёлый, беспробудный сон накрыл её с головой, унося прочь от тревог, магии и звонков ненавидящего её айдола.