Ошибка желания

Солнце пробивалось сквозь полупрозрачную занавеску в её старой комнате, рисуя на полу длинные, тёплые полосы. Просыпалась Боми медленно, не сразу понимая, где находится. Не пахло чужим одеколоном, не было слышно чужого дыхания. Пахло чистым бельём, слабой пылью и засохшей мятой на подоконнике. Было тихо, безопасно и по-детски уютно. Она спустилась на кухню, где отец уже хозяйничал у плиты. На нём был тот самый потрёпанный фартук с надписью «Главный по кальби», а на сковороде шипел яичный блинчик — её любимый с детства. — А, проснулась, наша учёная дочь, — улыбнулся он, ловко переворачивая блинчик. — Как спалось в исторических хоромах? — Как в детстве, пап, — искренне улыбнулась Боми, садясь за стол. — Крепко. Они завтракали в ленивой, привычной тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и утренними новостями по маленькому кухонному телевизору. Отец украдкой наблюдал за ней, и в его глазах светилась тихая, немного грустная нежность. — Знаешь, — начал он, откладывая палочки, — вот так вот сидим, и будто время вспять повернулось. Помнишь, как ты перед университетом собиралась? Вечно всё теряла, конспекты свои по всей квартире разбрасывала, а я тебе кофе в термос наливал... Моя малышка, — он покачал головой с лёгким вздохом. — А теперь вот какая взрослая, самостоятельная. Своя жизнь, свои заботы... даже какие-то древние книжки ищешь. Я иногда даже не знаю, о чём с тобой говорить, чтобы не показаться занудным старикашкой. — Пап, — Боми дотронулась до его руки, — перестань. Ты никогда не зануда. И с тобой всегда есть о чём поговорить. Просто жизнь стала... немного сложнее. — Это уж точно, — фыркнул он, но глаза его светились счастьем. — Ладно, собирайся, а то на работу опоздаешь. И на, — он сунул ей в руку аккуратно завёрнутый ланч-бокс. — Чтобы не голодала. Там кимчи твоё любимое. Мысль о телефоне, о звонке Минхо, не приходила ей в голову. Телефон молчал в глубине сумки, как невзорвавшаяся бомба, забытая в суматохе обыденности. Этого утра, этого момента простого человеческого тепла было так много, что оно вытеснило весь вчерашний ужас и смятение. Они вышли из дома вместе. Отец, помахав ей на прощание, уселся в свою старенькую машину и уехал на завод. Боми же пошла пешком, наслаждаясь редким для Пусана ясным, прохладным утром. Воздух после вчерашнего ливня был кристально чистым, асфальт блестел, и даже серые стены домов казались ярче. Она шла, погружённая в свои мысли, в такт шагам перебирая в голове обрывки вчерашних откровений. «Журавль-желание... плата... бабушка-хранительница...» Слова кружились в голове, как осенние листья, не складываясь в понятную картину. Она чувствовала себя героиней одного из тех сложных романов, что стояли на её полке, — запутавшейся, потерянной, но на пороге какого-то великого открытия. Дорога к «Чхэкчхану» сегодня казалась не тропой на работу, а путем к разгадке. Каждый знакомый поворот, каждое окно магазина виделись ей теперь в ином свете — как декорации к её личной мистерии. Но лавка встретила её всё той же звенящей, гробовой тишиной. Пыль висела в воздухе неподвижно, и казалось, даже книги на полках затаили дыхание. Ничто не изменилось с вчерашнего дня. Господина Шина не было. Тревога, притупленная утром, вернулась острой, холодной иглой под ложечку. Боми обошла все закутки, заглянула в кабинет — всё было пусто и замерло. Она снова набрала его номер. Снова — гудки, переходящие в противный, безразличный голос автоответчика. У неё не было никаких контактов его семьи. Она вообще мало что знала о его жизни вне этой лавки. Он был для неё всегда просто «господином Шином» — вечно ворчащим, немного смешным, неизменным атрибутом её мира. А теперь он просто испарился, и некому даже поднять тревогу по-настоящему. Кроме неё. Она медленно опустилась на стул позади прилавка, ощущая тяжесть ответственности. Она была единственной, кто знал, что его исчезновение — не просто бытовая случайность. Что оно связано с ней. С её желанием. С магией, в существование которой она всё ещё боялась поверить до конца. Тишина лавки давила на уши. Она смотрела на ряды книг, на пустое кресло директора, на телефон, который молчал. И понимала, что зашла в тупик. Улики были — странная книга с Кодже, заколка, монета. Но что с ними делать? Как сложить этот пазл? Она была одна с тайной, которая оказалась слишком большой и слишком страшной для неё одной. И где-то в городе был человек, который ненавидел её за эту тайну, даже не подозревая, насколько всё было серьёзно. А на дне сумки по-прежнему молчал телефон. И она всё ещё не решалась на него взглянуть. И тут её как ледяной водой облило. Звонок. Вчерашний звонок от Минхо. Она проигнорировала его, утонув в отцовском уюте, и даже не вспомнила с утра. Сердце её упало, а рука сама потянулась к сумке, чтобы наконец проверить телефон. Дзинь! Колокольчик над дверью прозвенел резко, почти яростно, сорвавшись на высокую, визгливую ноту. Боми вздрогнула и подняла голову. В дверях, залитый утренним солнцем, стоял он. Ли Минхо. Но это был не тот ухмыляющийся красавец из её кухни и не растерянный парень в пижаме с единорогами. Он стоял, слегка согнувшись, будто каждую секунду сдерживая себя от того, чтобы не ринуться вперёд. Его волосы были всклокочены, словно он всю ночь безуспешно пытался их пригладить руками. Тёмные тени под глазами говорили о бессонной ночи. Но самое страшное — это был его взгляд. Он пылал холодным, сдержанным бешенством. В его сжатых кулаках и напряжённой челюсти читалась ярость, которую он едва сдерживал. Он шагнул внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась позади него. Звенящая тишина лавки мгновенно наполнилась гнетущим, грозовым напряжением. — Ну что, — его голос прозвучал тихо, хрипло и неестественно спокойно, что было страшнее любого крика. — Сидишь тут. Целая. Невредимая. Боми замерла, не в силах вымолвить ни слова. Она лишь смотрела на него, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Я, конечно, понимаю, что я — незваный гость, — он сделал ещё шаг вглубь лавки, его взгляд буравил её, не отрываясь. — Навязчивое привидение. Помеха. Но, знаешь, когда тебя в очередной раз выдергивают из твоей жизни посреди ночи и швыряют в чужую пустую квартиру... Когда ты ждёшь, что хоть кто-то появится и объяснит, что, чёрт возьми, происходит... Когда ты звонишь этому кому-то девятнадцать раз подряд... — он выдохнул, и его грудь болезненно вздымалась, — — а в ответ — тишина... Понимаешь, это начинает... бесить. Он остановился прямо перед прилавком, упираясь в него руками. Они были так близко, что Боми чувствовала исходящее от него тепло и лёгкую дрожь сдерживаемых эмоций. — Я обошёл все книжные лавки в этом проклятом районе, — прошипел он, уже почти не скрывая ярости. — Везде смотрели на меня как на умалишённого. А потом я вижу... тебя. Сидишь тут, словно ничего и не случилось. Живая. Довольная. И на лице — такое спокойствие... — он с силой провёл рукой по лицу, и в его голосе прорвалась настоящая боль. — У меня срываются съёмки! Меня ищет вся команда! А я... я даже не могу нормально переночевать у себя дома! И ты даже не потрудилась взять трубку! Его слова били по ней, как плети. Она видела его отчаяние, его гнев, и её собственная вина накрыла с новой силой. — Минхо, я... — начала она, но голос её предательски дрогнул. — Молчи! — он резко выпрямился, и Боми невольно отпрянула. — Я не хочу слышать твои оправдания про «магию» и «исполнение желаний»! Я не ребёнок! Скажи мне правду! Что это? Больная шутка? Похищение? Шантаж? Что тебе от меня нужно?! Денег? Славы? Он кричал теперь, и его голос эхом раскатывался под сводами тихой лавки, срывая с полок вековую пыль. Он был загнан в угол, напуган и зол, и она была единственной, на кого он мог излить эту бурю. И Боми поняла, что молчать больше нельзя. Правда была чудовищна, но его фантазии, похоже, были ещё страшнее. — Говори! — его крик повис в воздухе, густой и тяжёлый, как запах старой бумаги. Боми отпрянула, прижимаясь к стеллажу за спиной. Книжные корешки впивались в лопатки, но это было единственное, что казалось реальным в этом сумасшедшем мире. Она видела его глаза — в них плескалась не просто злость, а настоящая паника животного, попавшего в капкан. — Я... я не шучу, — выдохнула она, и её голос прозвучал тихо, но с какой-то новой, отчаянной твёрдостью. Она больше не могла прятаться. — И я не похищала тебя. Всё, что я сказала вчера... это правда. Как бы безумно это ни звучало. — Правда? — он дико усмехнулся, и этот звук был страшнее крика. — Правда заключается в том, что я оказался здесь из-за твоего больного воображения! — Нет! — её собственный голос внезапно сорвался на крик. Она шагнула вперёд, навстречу его гневу, сжимая кулаки. — Правда заключается в том, что я виновата! Да! Но не так, как ты думаешь! Я не планировала это! Я не звалa каких-то бандитов, чтобы тебя похитить! Я... я просто подумала! Она замолчала, переводя дух, видя, как он смотрит на неё с полным недоверием. — Я работала тут, в лавке, — её речь стала быстрой, сбивчивой, слова вырывались наружу, как из прорванной дамбы. — Была странная старуха, потом какой-то мужчина... и у меня в руках оказалась эта... эта дурацкая заколка! И в голову пришла мысль... глупая, сиюминутная, как у любой фанатки! «Хочу, чтобы он был здесь». И всё! Больше ничего! Я не произносила заклинаний, не заключала сделку с дьяволом! Я просто ПОДУМАЛА! И ты появился! Минхо молчал, но его взгляд стал не таким острым. В нём появилось что-то вроде... изумлённого любопытства сквозь ярость. — И что? Ты хочешь сказать, что всё это — совпадение? — его голос всё ещё звучал с вызовом, но уже без прежней мощи. — Нет! — она снова закричала, тряся головой, и слёзы наконец потекли по её щекам, но теперь это были слёзы не вины, а отчаяния быть непонятой. — Это не совпадение! Это что-то другое! Что-то, чего я не понимаю! Но я пытаюсь! Смотри! Она, не отрывая от него взгляда, на ощупь стала шарить по прилавку, нашла свою сумку и с дрожащими руками вытащила оттуда книгу в кожаном переплёте. Она с силой шлёпнула её на прилавок, поднимая облачко пыли. — Видишь? «Забытые легенды Южного моря». Я вчера была на острове Кодже, у антиквара! Той самой книги, которую хотела мама, нет, но он дал мне это! И он... он знал! Знает обо всём! Про старуху, про заколку, про... — она сглотнула, — ...про мою маму! Он сказал, что это... артефакт! Что за желание нужно платить! Что мама не заплатила и погибла! А я... — её голос снова дрогнул, — ...я, кажется, тоже не заплатила, и теперь платит кто-то другой! Пропал мой директор, Минхо! Пропал господин Шин! Его нет с того самого дня! И я не знаю, где он! И это моя вина! Она почти выкрикнула последние слова, и в лавке воцарилась тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием. Она стояла, обливаясь слезами, и смотрела на него, ожидая новой вспышки гнева, насмешки. Но Минхо не засмеялся. Он медленно опустил взгляд на книгу, потом снова поднял его на Боми. Его лицо изменилось. Гнев угас, сменившись глубокой, шокирующей растерянностью. Он видел её отчаяние. Оно было слишком реальным, чтобы быть наигранным. — Пропал... твой директор? — тихо, уже почти спокойно переспросил он. Боми лишь кивнула, вытирая лицо рукавом. — И ты думаешь, что это... плата? За моё появление здесь? — в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее понимание. Пугающее, абсурдное, но понимание. — Я не знаю, что думать! — прошептала она. — Но всё слишком странно, чтобы быть совпадением! Старуха, мужчина, заколка, книга... пропажа директора... и ты... который раз за разом оказываешься у меня... Мы как будто связаны! Минхо отошёл от прилавка и прошёлся по проходу, снова проводя рукой по волосам. Но теперь это был жест не ярости, а глубокой задумчивости. — Чёрт возьми, — выругался он шёпотом, останавливаясь у полки с местной историей. — Это же настоящий хаос. Если это... если это правда... Он обернулся к ней. Его взгляд был серьёзным и усталым. — Ладно. Допустим, я... временно... допускаю возможность твоей версии. Что дальше? Что мы делаем с этой... книгой? И с этим знанием? Боми почувствовала, как камень с души свалился. Он не поверил до конца, но он... слушал. Этого было достаточно для начала. — Я... я ещё не читала её, — призналась она. — Вчера не было сил. Но... может, мы... — она запнулась, боясь снова его спугнуть, — ...может, мы попробуем разобраться вместе? — голос Боми оборвался на полуслове, превратившись в сдавленный всхлип. Вся выплеснутая наружу тревога, вина и страх накрыли её с новой силой. Она больше не могла сдерживаться. Плечи её тряслись, слёзы текли ручьём, оставляя солёные следы на пыльном прилавке. Она пыталась их смахнуть, но тщетно — новые капли тут же скатывались на замену. Минхо замер, наблюдая за её истерикой. Его собственный гнев, ещё секунду назад такой яростный и всепоглощающий, вдруг показался ему мелким и эгоистичным. Да, его жизнь превратилась в кошмар. Но она... она сейчас была в настоящем ужасе. Она не лгала. Она не играла. Его сердце сжалось от неловкости и чего-то, отдалённо напоминающего стыд. Он видел, как её пальцы бессильно впиваются в столешницу, как она пытается стать меньше, спрятаться. И он понял, что стал причиной этих слёз. Не магия, не проклятие, а он — своим криком, своими обвинениями. — Эй... — его голос прозвучал непривычно тихо, почти смущённо. — Боми... Она не ответила, лишь громче разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Минхо колебался секунду, а затем, решившись, медленно обошёл прилавок. Он подошёл к ней неуверенно, будто боясь спугнуть раненое животное. — Ладно... тише-тише... — он пробормотал нечто бессвязное и, после мгновенной внутренней борьбы, осторожно положил руку ей на спину. Боми вздрогнула от прикосновения, но не отпрянула. Его ладонь была тёплой и тяжёлой. Сквозь ткань свитера она чувствовала её тепло, такое несочетаемое с ледяным ужасом, сковавшим её изнутри. А потом он обнял её. Нежно, почти нерешительно. Всего минуту назад он кричал на неё, его слова жгли как раскалённое железо. А теперь... теперь он держал её, и от его тепла по её спине разливалось странное, противоречивое спокойствие. Она чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом её собственных слёз, слышала его неровное дыхание у своего виска. Это казалось чем-то неправильным. Она не обнимала его в ответ. Её руки бессильно висели вдоль тела. Она просто позволила ему держать себя, чувствуя, как истерика понемногу отступает, сменяясь оглушающей пустотой и смущением. В голове крутилась лишь одна мысль: «Он кричал... а теперь обнимает. Что это? Жалость? Раскаяние? Или это тоже часть этого безумия?» — Всё... всё будет хорошо, — глухо проговорил он, и она почувствовала, как вибрирует его грудная клетка. — Мы... мы что-нибудь придумаем. Я помогу. Он говорил это неуверенно, будто сам не верил в свои слова. Но в его голосе уже не было злобы. Была усталость. И принятие. Принятие того, что они теперь в этой лодке вдвоём. Боми медленно выдохнула, и её тело наконец расслабилось в его объятиях. Ненадолго. Всего на несколько секунд. Но этих секунд хватило, чтобы понять: несмотря ни на что, она больше не одна. И это было одновременно страшно и... бесконечно важно. Первый шок от объятия прошёл, и в опустевшее после слёз пространство хлынула новая, смущающая волна осознания. Они стояли, прижавшись друг к другу, в полной тишине книжной лавки, и неловкость нарастала с каждой секундой. Его ладонь всё ещё лежала у неё на спине, но её тепло стало ощущаться острее. Слишком остро. Боми почувствовала, как по её шее пробежали мурашки, и она инстинктивно слегка отстранилась, делая вид, что поправляет размокшую от слёз прядь волос. — Прости, — прошептала она, опуская голову и отступая на шаг, нарушая хрупкую близость. — Я... я сейчас в порядке. Минхо тоже быстро убрал руку, словно обжёгшись. Он отвернулся, делая вид, что изучает корешки книг на ближайшем стеллаже, но Боми заметила, как край его уха покраснел. — Ничего, — пробормотал он в полку. — Это я... перегнул палку. Не надо было кричать. В воздухе повисло молчание, но теперь оно было другим — не враждебным, а напряжённо-нежным, наполненным невысказанными вопросами. И в этой тишине Боми вдруг с болезненной ясностью осознала несколько вещей. Она осознала, как твёрды были его плечи под тонкой тканью куртки, когда она на секунду к ним прикоснулась. Она вспомнила не ярость в его глазах, а усталую искорку понимания, которая мелькнула в них, когда он слушал её безумную историю. Она почувствовала не запах дорогого парфюма, а лёгкий, чистый запах его кожи — простой и человечный. И это вызвало в ней странное, щемящее чувство. Не благодарность, а что-то более тёплое и опасное. Что-то, от чего в груди защемило, а по щекам снова разлился румянец, на этот раз — не от стыда. «Он же всего лишь пожалел меня», — сурово сказала она себе, глядя на его спину. «Это ничего не значит. Он всё ещё думает, что я сумасшедшая. Просто он... хороший человек. Несмотря ни на что». Но почему-то мысль о том, что он хороший человек, заставила её сердце биться чаще. Ведь хороших людей хочется защищать. И... быть ближе к ним. — Так... — Минхо обернулся, на его лице была маска деловой собранности, но взгляд избегал встречаться с её глазами. — Эта книга. Может, стоит на неё взглянуть, пока мы тут стоим и... краснеем. Он попытался пошутить, и шутка вышла неуклюжей, но Боми почувствовала, как по её губам пробежала слабая, неподконтрольная улыбка. — Да, — кивнула она, голос её всё ещё дрожал, но уже по-другому. — Думаю, пора. Тишину, наполненную невысказанными вопросами, разорвал настойчивый, вибрирующий звонок. Минхо вздрогнул, словно возвращаясь из другого измерения, и с неохотой полез в карман за телефоном. Увидев имя на экране, он поморщился. — Чанбин, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но лёгкая дрожь выдавала напряжение. Боми тут же отвернулась, делая вид, что разглядывает корешки книг на ближайшей полке, но уши её горели, и она ловила каждое слово. — Да, Бин... Я знаю... — Минхо замолкал, слушая разгневанную тираду с того конца провода. Боми уловила обрывки: «...вся группа на месте...», «...продюсер в ярости...», «...где ты, чёрт возьми, пропадаешь?!». — Мне... нужно решить кое-какие личные проблемы, — попытался соврать Минхо, проводя рукой по затылку. В ответ раздался такой громкий возглас, что Боми стало ясно: Чанбин не поверил ни на йоту. — Ладно, ладно! — сдался Минхо, закатывая глаза. — Через пару часов буду. Раньше никак, прости, чувак. Да, я обещаю. Выпустите пар без меня. Он бросил телефон на прилавок так, будто это был раскалённый уголь. — Проблемы? — робко спросила Боми, оборачиваясь. — Обычные, — он горько усмехнулся. — Мир продолжает вращаться, даже если ты застрял в книжной лавке из-за магического проклятия. Мне нужно ехать. Сейчас. Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалось странное сочетание досады и чего-то похожего на сожаление. — Смотри... — он начал неуверенно. — Эта книга. Ты же не будешь... ну... читать её без меня? В его голосе прозвучала такая детская, почти просительная нотка, что Боми невольно улыбнулась. — Боишься, что я украду все секреты и стану повелителем магии одна? — поддразнила она, чувствуя, как лёгкость возвращается в их странный диалог. — Именно, — он фыркнул, но уголки его губ дрогнули. — Я уже являюсь жертвой твоего колдовства, так что, по крайней мере, хочу знать правила игры. Так что... вечером? Дома? — Он произнёс это слово и тут же замер, осознав свою оплошность. По его лицу разлилась краска. — То есть... у тебя. В твоей квартире. Боми почувствовала, как ответный румянец заливает её щёки. Она опустила глаза, пытаясь скрыть улыбку. — Конечно. Буду ждать. Только... постарайся вернуться не в пижаме с единорогами. А то у меня уже кончаются чистые футболки для тебя. Минхо рассмеялся — коротко, но на этот раз искренне. Это был хороший звук. — Обещаю постараться, — он взял свою куртку. — И... э... Боми? Возьми, пожалуйста, трубку, если я позвоню. А то я уже начинаю привыкать к этому безумию, и отсутствие связи его немного нарушает. — Хорошо, — кивнула она, и в этот момент это было правдой. Он посмотрел на неё ещё секунду, словно пытаясь что-то запомнить, затем развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, уже не таким драматичным, щелчком. Боми осталась одна в лавке. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Она была наполнена эхом его смеха, теплом его неловкого «дома» и странным, щемящим предвкушением вечера. Она медленно провела пальцами по обложке книги. Теперь у неё был не просто артефакт. У неё был союзник. Пусть сбитый с толку, злой и напуганный, но... свой. И мысль о том, что вечером они будут сидеть рядом и читать эту книгу вместе, вызывала в груди не тревогу, а странное, тёплое волнение. Она убрала книгу под прилавок, пообещав себе не открывать её до его возвращения. Впервые за эти сумасшедшие дни у неё появилось чувство, что они не просто плывут по течению безумия, а начали грести к берегу. Пусть и на хлипком плоту из неловких перемирий и украденных моментов, но они гребли вместе. Отлично! Вот продолжение, которое плавно переходит от рабочего дня к вечернему разговору, раскрывающему разницу их миров. Оставшиеся до закрытия лавки часы тянулись мучительно долго. Боми механически раскладывала книги, протирала пыль, но мысли её были далеко. Каждый скрип пола заставлял её вздрагивать и оборачиваться — а вдруг это господин Шин? Но лавка оставалась пустой и безмолвной, как гробница. Его отсутствие стало ощутимым, тяжёлым, висящим в воздухе упрёком. Тревога за него глодала изнутри, смешиваясь с чувством вины. Наконец, стрелки часов доползли до шести. Боми захлопнула лавку с чувством облегчения и новой порцией тревоги — что ждёт её дома? Переступив порог квартиры, она замерла, прислушиваясь. Тишина. Никакого Минхо. С одной стороны, это было к лучшему — значит, ему удалось вернуться в свою жизнь. С другой — в груди заныла странная, предательская пустота. Она поборола это чувство и решила занять себя делом — приготовить ужин. Хотя бы для себя. Нарезая овощи, она старалась не смотреть на дверь. И тут раздался тот самый знакомый щелчок. Сердце Боми ёкнуло, а по лицу против воли разлилась улыбка. Она вышла из кухни и увидела его. Минхо стоял в прихожей, снимая кроссовки. На нём была другая одежда — стильная, тёмная, явно подобранная стилистом, но лицо его было бледным от усталости. — Опять не туда? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — досада, облегчение, а потом — чистая, детская радость, когда он почуял запах еды. — Кажется, мой внутренний GPS окончательно сломался, — пробормотал он, следуя за ней на кухню. Он остановился в дверном проёме, глядя на стол, который она накрыла. Простой домашней еды было в избытке. — Ты... это приготовила? — Ну, да, — пожала плечами Боми. — Я же должна была ужинать в любом случае. — Для себя бы ты не стала готовить три разных вида панчхана, — он улыбнулся, и эта улыбка согрела его уставшее лицо. Он сел за стол с видом человека, вернувшегося домой после долгой изнуряющей душу работы. — Спасибо. Ты не представляешь, как это... нормально. Они ели несколько минут в молчании. Потом Минхо отложил палочки и с комичным ужасом посмотрел на свою тарелку. — Знаешь, это опасно. — Что опасного в ттокпокки? — удивилась Боми. — Не в ттокпокки, а в этом всём! — он обвёл рукой стол. — В этой домашней еде, в этом уюте. Я — айдол, Боми. Меня буквально кормят по граммам. Считают калории. А тут ты подсовываешь мне всю эту вкуснятину... Я растолстею, меня уволят, и виновата будешь ты! — он сказал это с преувеличенной трагедийностью в голосе, но в его глазах читалась доля правды. Боми фыркнула, качая головой. — Да брось ты. Любить человека нужно не за кубики на прессе, а за душу. Если фанатки бросят тебя из-за пары лишних килограммов, значит, они тебя и не любили по-настоящему. Минхо усмехнулся, но усмешка получилась горьковатой. — Ты живёшь в очень правильном мире, Боми. В мире книг, где добро всегда побеждает, а любовь — вечна. В моём мире всё иначе. — Он отхлебнул воды. — Помнишь, Хёнджин неудачно подстригся? Ну, там чёлка чуть короче, чем обычно. Боми кивнула, припоминая небольшой скандал в интернете. — Так вот, — продолжил Минхо, — ты бы почитала, что ему писали. «Испортил лицо группы», «Выглядит отвратительно», «Пусть делает пластику», «Выгоните его из группы». Тысячи сообщений. Он потом долго ходил, как в воду опущенный. Это не «не любят». Это — потребляют. А если товар перестаёт соответствовать стандартам, его меняют. Или «возвращают в магазин». Он говорил спокойно, но Боми слышала в его голосе глухую боль. Ей стало до слез жаль его. — Это ужасно, — прошептала она. — Это — реальность, — поправил он. — И я к ней привык. А потом появляешься ты, со своими милыми пижамками, домашней едой и верой в то, что главное — это душа. И это... это сбивает с толку. Как будто я попал в параллельную вселенную, где всё устроено правильно. И страшно поверить, что она настоящая. Боми смотрела на него, и её сердце сжалось. Она вдруг ясно увидела не айдола Ли Ноу, а Минхо — молодого человека, запертого в золотой клетке чужих ожиданий. — Может, эта вселенная и есть настоящая? — тихо сказала она. — А та — ненастоящая? Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула надежда, быстро погашенная привычным скепсисом. — Не знаю. Но пока я здесь... спасибо за ужин. Даже если он погубит мою карьеру. Она улыбнулась. — Не погубит. Обещаю накормить тебя только салатом из воздуха и света. Завтра. Он рассмеялся, и на этот раз смех был лёгким. Атмосфера за столом снова стала тёплой и почти домашней. Страшные разговоры о карьере и фанатах отступили, уступив место простому человеческому комфорту. Но Боми теперь знала — за его улыбкой скрывается глубокий, выстраданный страх. И это знание делало его ещё ближе. Помыв посуду в комфортном молчании, они переместились на диван с той самой злополучной книгой. Боми бережно открыла её на странице с легендой о Журавле-Желании и Слезе-Предостережении. Они читали вслух, по очереди, и воздух в комнате наполнился древними словами о любви духа моря, цене желания и рождении монеты с дыркой. Легенда о Журавле-Желании и Слезе-Предостережении В те времена, когда мир был моложе, а магия струилась в самых камнях, могущественный Дух Восточного Моря полюбил смертную девушку. Её звали Юнхи, и была она дочерью рыбака. Её смех был мелодичнее звона ракушек, а глаза — глубже самых тёмных морских пучин. Он, чьё существование измерялось веками, чьё тело было самой водой, а голос — шумом прибоя, оказался пленён хрупким созданием, чья жизнь была коротка, как один шторм. Он являлся ей в образе юноши с влажными от солёных брызг волосами, и они проводили вечера на пустынном берегу, говоря обо всём на свете. Но между ними всегда лежала незримая грань: он был вечным, а её удел — увядать. Им овладела тоска, столь же безграничная, как и его владения. Он не мог принять законы смертных. И тогда, движимый отчаянной любовью, Дух совершил немыслимое: он оторвал часть своей бессмертной сущности, своей божественной силы, и заключил её в форму из серебра и лунного света — в изящную заколку в виде журавля. Журавль, парящий в облаках, должен был стать символом их союза, преодолевшего земные ограничения. «Возьми это, моя любовь, — прошептал он, вручая ей дар. — Этот журавль хранит мою силу. Загадай самое сокровенное своё желание, и он исполнит его. Но помни: за великий дар приходится платить великую цену. Наша любовь — как море и суша. Они не могут стать единым целым, не разрушив друг друга». Юнхи взяла заколку. Её сердце, полное любви и страха потерять возлюбленного, выкрикнуло самое искреннее желание: «Хочу остаться с тобой навсегда!» Магия Журавля, слепая и буквальная, как сама стихия, пришла в движение. Она не сделала её бессмертной. Вместо этого, она принялась стирать грань между её душой и безграничной сущностью Духа. Память Юнхи стала уплывать, как песок сквозь пальцы. Её чувства, её мысли, её «я» — всё, что делало её уникальной личностью, — начало растворяться в море его существования. Она чувствовала, как исчезает. В последний миг, когда от неё ещё оставалась искра осознания, её охватило леденящее душу прозрение. Это была не вечность любви, а вечность растворения. Не слияние, а поглощение. Из её глаза скатилась единственная слеза. Это была не слеза воды, а слеза последнего, самого горького понимания, крик души, увидевшей бездну. Эта слеза — сгусток всей её боли, сожаления и последнего предупреждения — упала на прибрежный камень. И в тот же миг из складок её одежды выскользнула и упала рядом мелкая монетка — простой медный чон, который Дух когда-то подарил ей на удачу, их первый скромный знак внимания. Слеза Юнхи, неся в себе всю тяжесть её жертвы, прожгла монетку насквозь, оставив идеально круглое отверстие. Дух, в ужасе наблюдавший за происходящим, увидел, как два предмета слились в один. Монетка вобрала в себя её последнее осознание, её предсмертный шёпот: «Осторожней в своих желаньях… Плата бывает страшней самой мечты…» Так родился «Якорь Осознанности» — не ключ к силе, а голос самой первой жертвы, взывающий из небытия. Дух остался один. Его возлюбленная стала шепотом волн и шорохом гальки — вечной частью его, но навсегда утраченной как личность. Журавль-Желание, созданный из великой любви, стал орудием великой скорби. Дух не мог уничтожить его — он был частью его самого. Он лишь отпустил его в мир, как горькое наследие своей ошибки. С тех пор артефакт переходил из рук в руки. Он исполнял самые сокровенные желания, но всегда — слепо и жестоко, взымая плату, равную силе желания. А монета с дыркой шла рядом с ним, как немое напоминание. Тот, кто брал её в руки перед загадыванием желания, кто осознанно клал её рядом с Журавлем, как бы соглашался нести ответственность. Монета не отменяла плату, но давала шанс направить её, сделать менее разрушительной, ибо в ней жил дух Юнхи, желавшей уберечь других от своей участи. Но те, кто пренебрегал «Якорем Осознанности», как Дух и Юнхи, платили самую высокую цену. Их истории сливались с вечным шумом моря, добавляя в него новые ноты тоски, — бесконечное эхо первой и самой горькой любви. Закончив, они несколько секунд сидели в тишине, осмысливая прочитанное. — Никаких инструкций, — с лёгким разочарованием констатировала Боми, перелистывая страницы дальше. — Ни заклинаний, ни рецептов, как всё отменить. Только... предупреждение. — Зато теперь мы знаем, с чем имеем дело, — практично заметил Минхо. — Это не случайность. Это система. Слепая, но с правилами. Значит, в ней должна быть логика. Нам нужно её понять. — Как? — вздохнула Боми. — Не знаю. — Он потянулся, слышно хрустнув спиной. — Но сегодня мой мозг уже перегрелся. Давай отложим до завтра. С утра, на свежую голову, maybe мы что-то придумаем. Боми кивнула, чувствуя ту же усталость. Они убрали книгу, и в квартире воцарилась вечерняя рутина. Наступил тот самый неловкий момент — пора спать. — Эм... — начала Боми, глядя на кровать. — Я... я сегодня не буду строить баррикаду. Если ты не против. Уголки губ Минхо дрогнули в лёгкой улыбке. — Спасибо за доверие. Обещаю вести себя прилично. — Это тебе я не доверяю, — фыркнула она, но беззлобно. — Это плюшевым зайцам надоело быть заложниками наших границ. — Она взяла своё полотенце. — Я первая в душ. Пока она мылась, Минхо нервно перекладывал вещи на комоде. Звук льющейся воды казался ему невероятно громким. Когда Боми вышла, запахшая клубникой и паром, в пижаме с пингвинами, он поспешно прошёл в ванную мимо неё, бормоча что-то невнятное. Боми легла на свою половину кровати, уткнувшись лицом в подушку и стараясь дышать ровно. Скоро он вернулся. Его волосы были влажными, на нём были те же простые спортивные штаты, что и в прошлый раз. Он осторожно лег на свой край, стараясь не шевелиться. Между ними лежала невидимая, но ощутимая полоса напряжения. — Знаешь, — тихо сказал Минхо в темноту, — сегодняшний ужин... это было лучше, чем любой ужин в модном сеульском ресторане. Боми перевернулась на бок, чтобы видеть его силуэт. — Потому что там не кормят ттокпокки? — Потому что там нет тебя, — он ответил просто, и от этих слов у Боми перехватило дыхание. — Я серьёзно. Сегодня на съёмках я ловил себя на мысли, что считаю минуты до момента, когда... ну, когда окажусь здесь. Он говорил это не как комплимент, а как констатацию факта, отчего слова звучали ещё искреннее. — Ты скучал по магическому проклятию? — попыталась пошутить Боми, чтобы скрыть, как бешено застучало сердце. — Нет. Я скучал по этому, — он сделал жест, охватывающий всю комнату. — По разговорам. По тишине. По тому, как ты меня ругаешь за то, что я переживаю о своей внешности. По ощущению, что я просто человек, а не... продукт. Боми не нашлась, что ответить. Его слова были настолько честными, что разбирали на части. — Мне жаль, что тебе приходится через это проходить, — прошептала она в итоге. — Через всю эту... продуктовость. — Не жалей, — его голос прозвучал совсем близко. Она почувствовала, что он повернулся к ней лицом. — Потому что иначе я никогда бы не оказался здесь. И не узнал бы, что бывает по-другому. В темноте его слова висели между ними, тёплые и тяжёлые. Боми чувствовала, как по её щекам разливается огонь. Он не делал никаких движений, но его присутствие ощущалось каждой клеткой её кожи. — Спишь? — через паузу тихо спросил он. — Нет. — Плохо. Закрывай свои красивые глазки и спи. Доброй ночи, Боми-я. — Доброй ночи, Мино-я. Он больше ничего не сказал. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. А Боми ещё долго лежала без сна, слушая этот звук и думая о том, что самая страшная и самая прекрасная магия в её жизни — это не заколка, а тихий голос в темноте, который назвал её дом — правильной вселенной.