Ошибка желания

Сознание возвращалось к Боми не через звук будильника, а через ощущения. Тепло. Глухой, ровный стук сердца под её щекой. Тяжёлая, расслабленная рука на её талии. Она медленно открыла глаза, не шевелясь. Утро уже разрисовало комнату бледно-золотыми полосами, и в этом свете она увидела свою руку, лежащую на его груди. Их ноги были переплетены под одеялом, как корни деревьев. Она лежала, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, невысказанную идиллию. Она чувствовала ритм его дыхания, вдыхала знакомый запах его кожи, смешанный с ароматом её собственного шампуня. Это было так... естественно. Так правильно. Минхо зашевелился первым. Он не резко отпрянул, как в прошлые разы, а просто глубоко вздохнул, и его рука на её талии слегка сжалась, притягивая её ещё ближе. Потом она почувствовала, как он наклонил голову. Его губы коснулись её макушки почти неосязаемо, лёгкое, сонное прикосновение, полное безотчётной нежности. Боми зажмурилась, и по её телу разлилась волна тепла. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй... принадлежности. Так целуют что-то дорогое и знакомое. — Уже утро? — его голос был низким, хриплым от сна, и вибрация его грудной клетки отозвалась в ней самой. — Уже, — прошептала она, наконец решаясь поднять на него взгляд. Он смотрел на неё затуманенными, сонными глазами, и в них не было ни смущения, ни удивления. Только тёплое, спокойное принятие. Он улыбнулся по-домашнему. — Опять я тебя в плен взял? — Кажется, на этот раз это была взаимная операция, — с лёгкой улыбкой парировала Боми, чувствуя, как её щёки розовеют. Они полежали так ещё несколько минут, не двигаясь, просто глядя друг на друга в утренних лучах. Никакой спешки, никакой паники. Просто тишина и тепло. Потом он с театральным вздохом поднялся, потянулся так, что хрустнули позвонки, и пошёл в ванную. Боми осталась в кровати, слушая, как включается вода. В голове у неё пронеслась, как вспышка, его вчерашняя фраза, сказанная за ужином: «А чем мы, собственно, отличаемся от обычной парочки?» Тогда она отмахнулась. Сейчас же эта мысль ударила с новой силой. Они просыпаются в обнимку. Он целует её в макушку. Они вместе завтракают, болтая о пустяках. Вечером делят диван и один сериал. Это был быт. Самый обычный, пресный и самый желанный быт, о котором она могла мечтать. И он разворачивался на фоне самого необычного кошмара. Завтрак в тот день был неспешным и сладким, как мёд. Солнце заливало кухню, играя бликами на пустой кружке от вчерашнего чая. Они болтали о пустяках, и Боми ловила себя на мысли, что просто счастлива. Счастлива вот этим моментом: он напротив, в старом свитере с оленем, с задумчивым видом размешивает сахар в кофе. Его волосы были растрёпаны, и одна непослушная прядь всё время падала на лоб. — Кстати, — Минхо отложил ложку, и его взгляд стал чуть более собранным. — Я поговорил с менеджером. С сегодняшнего дня у меня отпуск. Боми замерла с кусочком тоста в руке, забыв его дожевать. — Что? Как тебе это удалось? А группа? Съёмки? Твой альбом? На его лице расцвела самая довольная и хитрая ухмылка, которую она когда-либо видела. Он откинулся на спинку стула, приняв вид важного стратега. — Ну, во-первых свою часть работы я уже выполнил максимально. Во-вторых, сказал, что моё «растяжение спины», полученное на репетиции нового танца, требует полноценной реабилитации. Полный покой и регулярные сеансы у того самого... как его... «требовательного мануального терапевта». — Он подмигнул ей, и в его глазах заплясали весёлые чертики. — Кажется, наша легенда обрастает плотью и кровью. Менеджер-хён даже спросил, не нужен ли мне специалист получше. Я сказал, что этот — уникальный, и сменить его значит свести на нет весь прогресс. Он громко, заразительно рассмеялся и Боми почувствовала, как в груди у неё распускается огромный, тёплый, радостный цветок. Минхо не нужно будет никуда исчезать. Никаких внезапных поездок обратно в Сеул. Только они. — Правда? — выдохнула она, сияя ему в ответ. — Это же... это же просто прекрасно! — Я подумал, — он перехватил её взгляд, и его глаза смягчились, стали серьёзнее, — что у нас впереди ещё больше недели до... того самого дня. Если быть точным, то одиннадцать дней. Давай используем это время с умом. Не будем бросаться в омут с головой. Основательно подготовимся. Изучим всё. А в самую последнюю ночь перед полнолунием — поедем. Возьмём палатку. Переночуем там. Посмотрим на звёзды над морем без этих городских огней. Как думаешь? Предложение повисло в воздухе, такое простое и такое огромное. Это была не просто тактика, не часть их миссии. Это было настоящее свидание. Признание. Обещание. Шаг в сторону той самой «нормальной» жизни, растянутый на одиннадцать счастливых дней. Боми улыбнулась, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди и затеряться где-то в солнечных зайчиках на потолке. — По-моему, это самая блестящая идея, которую я слышала. Они перенеслись в гостиную, расчистив пространство на полу. Пахло кофе, древесной пылью от паркета и едва уловимым ароматом его одеколона, который теперь стал частью этого дома. Боми разложила распечатанные карты Кодже, старинные фотографии пирсов из краеведческого блога и расписание приливов. Минхо включил ноутбук, и его лицо осветилось холодным синим светом экрана. Он выглядел так, словно готовился к мировому турне, а не к поездке на остров. Его сосредоточенность была гипнотической. — Так, — он взял в руки карту, его брови сдвинулись в сосредоточенной гримасе, которую Боми раньше видела только в клипах, когда он отрабатывал сложный пасс. — Самый высокий пирс, согласно всем источникам, здесь. — Его палец, с коротко подстриженным ногтем, ткнул в точку на карте. — Старый, полуразрушенный. Рыбаки им уже не пользуются. Подходы к нему... — он склонился ниже, почти касаясь носом бумаги, — ...с двух сторон. По этой тропе — круче, но короче. А вот здесь — пологий спуск, но нам придётся обойти половину бухты. Боми сидела на корточках напротив, подперев подбородок ладонями, и смотрела на него, заворожённая. Видеть Ли Ноу, чьё лицо некоторое время назад смотрело на неё с билборда в центре Сеула, столь серьёзно изучающим изгибы тропинок на карте острова ради их сомнительного, почти безумного путешествия, было и смешно, и бесконечно трогательно. В его движениях была какая-то детская, чистая увлечённость. — Мы разобьём лагерь вот здесь, — его палец переместился на уютную, подковообразную бухту в пятистах метрах от пирса. — Укрыто от ветра, источник пресной воды рядом. Утром, в день икс, мы пройдём оба пути. Разведка. Чтобы ночью, в темноте, не споткнуться и не упасть. — Ты как настоящий полководец, — не удержалась Боми, её губы дрогнули в улыбке. Он поднял на неё взгляд, и сосредоточенность в его глазах сменилась лёгкой смущённой теплотой. — Ну, знаешь ли, я отвечаю за нашу операцию. И за тебя. — Он отложил карту и потянулся к ноутбуку. — Теперь приливы. Полнолуние... значит, максимальный прилив будет около полуночи. Вода подойдёт прямо к основанию пирса. Это... символично. Он произнёс это последнее слово чуть тише, и в комнате на мгновение повисла лёгкая, звенящая пауза. Они оба посмотрели на серебряного журавля, лежавшего на книжной полке. Он казался всего лишь безделушкой, но его присутствие ощущалось, как лёгкий электрический заряд в воздухе. Минхо первым нарушил молчание. Он потянулся через разложенные бумаги и взял её руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Всё будет хорошо, Боми-я. Мы продумаем каждую мелочь. Мы будем готовы. Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что ей захотелось верить. Не в магию, не в заколки, а в него. В них. — Я знаю, — прошептала она, сжимая его пальцы в ответ. — Потому что мы — команда. Он улыбнулся, и это была уже не хитрая ухмылка и не сосредоточенная гримаса, а та самая, редкая, настоящая улыбка, которая достигала его глаз и заставляла их лучисто светиться. — Команда, — подтвердил он. — А теперь иди вари нам ещё кофе, а то я запутался в этих своих стрелочках. Я пока составлю список необходимого снаряжения. Палатка, спальники, фонари... Еда. Ты же любишь токкпокки? — он снова стал серьёзным. — Надо подумать, как их транспортировать, чтобы не разлить соус. Боми рассмеялась, поднимаясь с пола. Этот день, который должен был быть наполнен тревогой и подготовкой к возможному краху, вдруг превратился во что-то невероятно тёплое и... обыденное. Они были просто парнем и девушкой, планирующими своё первое путешествие. И в этой простой обыденности таилась самая сильная магия из всех, с которыми она сталкивалась. Утро второго дня Боми начала с запаха жареного бекона. Она вышла на кухню и застыла на пороге. Минхо, стоя у плиты в одних спортивных штатах, с сосредоточенным видом дегустатора помешивал яичницу. На столе уже лежаали тосты и два бокала свежевыжатого сока. — Я проснулся и понял, что наш стратегический запас пуст, — объявил он, не отрываясь от сковороды. — Операцию «Завтрак» беру на себя. — Ты умеешь готовить? — глупо спросила она. — Вообще-то — это моя вторая профессия, — парировал он, с ловкостью переворачивая яичницу. — После восьмичасовой репетиции иногда сил хватает только на то, чтобы сварить рамён. А так, если время позволяет, я с радостью готовлю для мемберов или родителей, когда удаётся побыть дома. А сейчас вот и тебя порадуем. Он разложил яичницу по тарелкам и сел напротив. Завтрак прошел в лёгкой болтовне, но Боми заметила, как его взгляд то и дело задерживается на разложенной карте Кодже. — Ладно, — он отпил последний глоток сока и отставил бокал с решительным видом. — Теория теорией, но пора переходить к практике. Одевайся. Сегодня наша миссия — «Снаряжение». Магазин «Турист» встретил их знакомым гулом и запахом нейлона. Но на этот раз Минхо вёл себя иначе. Он не робел, а преобразился. Словно дирижёр, входящий в зал перед концертом, он на пороге сбросил с себя маску усталости, и его осанка выпрямилась. Бейсболка и бафф скрывали его лицо, но не могли скрыть уверенности, исходившей от него. Он провёл рукой по стойке с карабинами, и его пальцы скользнули по металлу со знанием дела. — Смотри, — он взял один и щёлкнул застёжкой. — Этот с автоматической муфтой. Надёжнее, но если руки замёрзнут, не расстегнешь. А вот эти... — он кивнул на другую полку, — ...проще, быстрее, но есть шанс, что зацепится и откроется сам. Для нашего маршрута хватит и простых. Боми молча следовала за ним, слушая этот новый, непривычный для неё язык. Он говорил о «прочности на разрыв», «водостойкости швов» и «температурном комфорте» с такой же лёгкостью, с какой на сцене отщёлкивал сложнейшие ритмы. Он не просто выбирал палатку. Он изучал её. Проверял молнии, щупал ткань, прикидывал вес. — Эта трёхсезонная, — заключил он, откладывая одну из моделей. — Для Кодже сейчас — в самый раз. Лёгкая, но ветер держать будет. И места хватит. Потом он перешёл к спальникам. Его вопросы продавцу были точными и профессиональными. — Какой у этого показатель комфорта? А экстремальный? Наполнитель — пух или синтетика? Синтетика, — кивнул он, удовлетворённо. — Если вдруг дождь — не сядет и будет греть, даже если в палатке будет влажно. Он был в своей стихии. И Боми видел, как меняется его лицо, даже скрытое тканью. Напряжение, которое стало его второй кожей в Сеуле, постепенно уходило, сменяясь спокойной, ясной сосредоточенностью. Здесь он был не айдолом, а просто Минхо. Человеком, который знал и любил одно из своих многочисленных увлечений. — А вот это, — он подозвал её к стойке с мультитулами, — наша палочка-выручалочка. — Он вскрыл коробку и ловкими пальцами стал демонстрировать функции: открывалка, пилка, пинцет, шило. — В походе такая штука дороже золота. Помнишь, я рассказывал, как мы с Чанбином в прошлом году ходили на Чирисан? Так вот, он забыл свой... — он замялся, поняв, что выдал слишком много, и быстро закончил: — ...в общем, было весело. Боми смотрела на него, и сердце её сжималось от чего-то тёплого и щемящего. Она видела не звезду, а мужчину, который мог разжечь костёр даже в дождь, поставить палатку с завязанными глазами и знал, какая верёвка не подведёт. Эта его сторона была для неё откровением. Она была... невероятно привлекательной. — Ты... ты настоящий, — не удержалась она, когда он, довольный, складывал в корзину выбранное снаряжение. Он на мгновение замер, потом медленно повернулся к ней. Его глаза над баффом смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Ты — одна из немногих, кто видит меня вот таким. Не того, кто танцует и поёт, а того, кто пахнет костром и знает пять способов разжечь его без спичек. Для всех остальных это просто хобби. А для меня... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...это свобода. И то, что я могу разделить это с тобой... это дорогого стоит. Они стояли после магазина, среди коробок и пакетов. Городской шум казался таким далёким. Боми взяла его за руку, чувствуя под пальцами маленькие шрамы и мозоли — следы другой, непарадной жизни. — Значит, научишь меня всем этим пяти способам? — С чего начнём? — его глаза улыбнулись. — С «огненного плуга» или с «лучного лука»? — С «огненного плуга», — твёрдо сказала Боми. — Звучит солиднее. Он рассмеялся, и этот смех был самым искренним звуком, который она слышала за последние дни. В его глазах не было ни тени той тревоги, что преследовала их. Был только он, она и предвкушение их общего путешествия. Третий день начался с неожиданного предложения. — Сегодня, — объявил Минхо за завтраком, — мы откладываем карты и списки. Сегодня у нас практическое занятие. Он привёл её на достаточно заброшенную площадку недалеко от дома, в место, скрытое от посторонних глаз высоким забором. В руках он нёс старую картонную коробку. — Для начала — теория, — сказал он, опускаясь на корточки на песчаном грунте. Он вытащил из коробки сухую деревянную дощечку, палочку и пучок сухого мха. — «Огненный плуг». Один из древнейших методов. Принцип прост: трение. Ты создаёшь желоб в основе, а этой палочкой — «плугом» — быстро-быстро трёшь. От трения образуется угольная пыль, она нагревается и... — он посмотрел на неё с намёком на улыбку, — ...если всё сделать правильно, появляется тлеющий уголёк. Он показал ей правильный хват, угол наклона, нужное давление. Его пальцы уверенно обхватывали палочку, движения были отточенными и экономичными. Боми попробовала повторить. Первые попытки были жалкими — палочка выскальзывала, движения были рваными. — Не сила, а техника, — мягко поправил он, вставая сзади и накрывая своими ладонями её руки. Его грудь касалась её спины, дыхание было тёплым у её виска. — Чувствуй дерево. Ровные, длинные движения. Как будто ты... диджеишь. Она фыркнула, но попробовала снова, следуя его ритму. Через десять минут её ладони горели, а на дощечке лишь образовалась жалкая канавка. — У меня ничего не получается! — с досадой выдохнула она. — Ни у кого не получается с первого раза, — успокоил он, садясь рядом и протягивая ей бутылку с водой. — Я на своём первом уроке три часа убил. Руки потом неделю не разгибались. Но ты знаешь, что я почувствовал, когда он наконец-то задымился? — Что? — Что я могу всё. Абсолютно всё. Что я не просто кукла на сцене, а человек, который может добыть огонь из голых рук и куска дерева. Это... было весело. Он говорил это не для красного словца. В его голосе была глубокая искренность. Боми смотрела на его профиль, на сосредоточенное выражение лица, и понимала, что для него это — не хобби, а терапия. Способ вернуть себе ощущение реальности и самоценности. — Давай ещё раз, — сказала она, отложив воду. Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнула гордость за неё. — Ещё раз. Но теперь я научу тебя завязывать узел «булинь» одной рукой. На всякий случай. Вечером, вернувшись домой с натруженными руками, но с чувством глубокого удовлетворения, они устроили «кинотеатр». Минхо нашел в её закромах старый проектор и настроил его, направив на голую стену. — Что будем смотреть? — спросила Боми, раскладывая на диване подушки и одеяла. — Что-нибудь ужасное, — без тени сомнения заявил он. — Самую дурацкую, пафосную дораму, какую только найдёшь. Они нашли какую-то мелодраму про богача и бедную девушку. И через пятнадцать минут Минхо начал свой профессиональный разбор. — Смотри, смотри! — он ткнул пальцем, где герой с мрачным видом вёл Ferrari. — У него же взгляд пустой! Никакой глубины! Он не в образе, он просто позирует! И этот диалог... «Я никогда никого не любил, пока не встретил тебя». Да кто так говорит?! Боми хохотала до слёз, валяясь на подушках. Его критика была острой, точной и беспощадной. Он разбирал операторскую работу, монтаж, игру актёров с такой же лёгкостью, с какой утром вязал узлы. — А вот эта сцена! — он подскочил, когда героиня в слезах бежала под дождём. — Кричать «Не уходи!» и стоять на месте? Беги, дура! Догоняй его! У тебя же ноги есть! — Минхо, заткнись! — взмолилась Боми, давясь от смеха. — Я ничего не слышу! — Я не могу! Нет, ну ты видишь это безобразие? — оправдывался он, но ненадолго замолкал, только чтобы через минуту снова взорваться комментарием. В какой-то момент он замолчал надолго. Боми повернулась к нему. Он смотрел на экран, где герой наконец-то признавался в любви, но в его глазах не было насмешки. Была какая-то странная, отстранённая грусть. — А ведь у них всё просто, — тихо сказал он. — Встретились, полюбили, проблемы, хэппи-энд. Никакой магии. Никаких... условий. Боми притихла. Веселье моментально улетучилось. Он снова напомнил ей о том, что висело над ними дамокловым мечом. — У нас тоже будет хэппи-энд, — твёрдо сказала она, хотя сама в это не совсем верила. Он медленно перевёл на неё взгляд. Свет от проектора играл на его лице, делая его черты то резкими, то размытыми. — Ты правда так думаешь? Вместо ответа она взяла его руку и положила её себе на колени, сжимая его пальцы. Она чувствовала шероховатости кожи, маленькие шрамы — следы его реальной, непарадной жизни. — Я думаю, что наш хэппи-энд уже начался, — прошептала она. — Вот прямо сейчас. И он не в финальных титрах, а в том, что ты здесь. Со мной. Он не сказал ничего. Переплел свои пальцы с её пальцами, и они так и досмотрели дораму до конца — в тишине, держась за руки, пока на стене не погас свет и не поплыли заставки. И этот вечер, наполненный смехом и внезапной тишиной, стал для Боми ещё одним кирпичиком в стене их общего, хрупкого и такого драгоценного мира. Четвёртый день они решили посвятить тишине. Настоящей, без городского гула. Минхо нашёл на карте небольшой, почти дикий парк на окраине Пусана, с озером и старыми соснами. Перед парком они заглянули в книжный, но там было всё без изменений. Напарница Боми приветственно махнула через витрину. Господина Шина не было на рабочем месте. Девушка поняла это по чересчур расслабленной и скучающей коллеге, которая увлечённо смотрела явно какую-то очередную дораму на телефоне прямо на рабочем месте. Обычно, Шин Мансок не то, чтобы возмущался, но немного ворчал, если его нерадивые работники так откровенно ленились. И Боми из уважения к господину Шину не позволяла себе подобных слабостей, как и её коллеги. Уже в парке, парочка шла по тропинке, и Боми не могла нарадоваться. Солнце пробивалось сквозь хвою, рисуя на земле кружевные пятна. Воздух пах смолой и влажной землёй. Минхо шёл рядом, его присутствие было таким же естественным, как этот лес. Он молчал, и это молчание было комфортным. Ли нашёл пологий берег, с которого открывался вид на всё озеро. Вода была тёмной, почти чёрной, и неподвижной, как зеркало. Они сели на старый, замшелый ствол поваленного дерева. — Красиво, — прошептала Боми, глядя на отражение сосен в воде. — Да, — согласился Минхо, но его голос прозвучал отстранённо. Девушка посмотрела на него. Парень сидел, обхватив колени, и смотрел не на озеро, а будто сквозь него. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в какую-то невидимую точку, и в его глазах стояла такая глубокая, бездонная грусть, что у Боми ёкнуло сердце. — Минхо? — осторожно позвала она. — Всё в порядке? Он вздрогнул, словно возвращаясь из далёкого путешествия, и медленно перевёл на неё взгляд. И на секунду, всего на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то чужое. Нежность — да, но смешанная с такой щемящей болью и сожалением, что её бросило в холод. Будто он смотрел на неё в последний раз и пытался запечатлеть каждую черту. — Всё, — быстро сказал он, и маска привычной лёгкости вернулась на место. Он улыбнулся, но улыбка не дотянулась до глаз. — Просто задумался. О том, как странно устроена жизнь. Одна случайность — и всё меняется. Он протянул руку и подобрал с земли гладкий камень. Повертел его в пальцах и резким, точным движением запустил его в воду. Камень прыгнул три раза, оставляя за собой расходящиеся круги, которые разорвали идеальное отражение. — Смотри, — сказал он, глядя на воду. — Был покой. Один камень — и его нет. Всё расползается. И уже не собрать обратно. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Боми почувствовала лёгкую дрожь по спине. — Ты... ты говоришь о нас? — спросила она, боясь услышать ответ. Он снова посмотрел на неё. На этот раз его взгляд был ясным, тёплым, но в самой его глубине таилась та же неуловимая тень. — Я говорю о том, что некоторые вещи слишком прекрасны, чтобы длиться вечно. И их нужно ценить каждую секунду. Прямо сейчас. Он потянулся и смахнул с её плеча несуществующую соринку. Его прикосновение было нежным, но в нём чувствовалась какая-то прощальная нежность. — Не обращай внимания, — он снова улыбнулся, и на этот раз это было почти искренне. — Я сегодня что-то зафилософствовался. Видимо, лес так на меня действует. Давай лучше вернёмся в город. Я обещал научить тебя готовить те самые острые ттокпокки, от которых даже у Сынмина слезы на глазах выступали, а Чану мы не давали их пробовать от греха подальше. Минхо встал, отряхнулся и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Но когда их пальцы соприкоснулись, Боми почувствовала, как его рука на мгновение сжала её с такой силой, будто он боялся её отпустить. Он быстро разжал пальцы, сделал вид, что поправляет рюкзак, и пошёл вперёд по тропинке, насвистывая какую-то весёлую мелодию. Но Боми, следуя за ним, не могла отделаться от странного, холодного чувства под ложечкой. Что-то было не так. Что-то, что он не говорил. Пятый день начался с тихого утра. Боми проснулась от того, что Минхо уже не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на неё. В его глазах не было ни страсти, ни грусти — только глубочайшее, безмолвное изучение, будто он читал самую важную книгу в своей жизни. — Доброе утро, — прошептала она, чувствуя, как под его взглядом по коже бегут мурашки. — Твои ресницы, когда ты спишь, подрагивают, — так же тихо сказал он. — Как крылья мотылька. Он нежно провёл кончиком пальца по её веку. Это было самое нежное прикосновение, которое она когда-либо чувствовала. Позже, завтракая, она заметила старый, тонкий шрам, пересекавший его ладонь. — Откуда это? — спросила она, взяв его руку. Он на мгновение замер, потом усмехнулся. — Первая серьёзная битва, кстати, с палаткой. Лет пятнадцать было. Каркас сложился не туда, и металлическая спица вот так... — он провёл пальцем по шраму. — Крови было море. Я тогда испугался не боли, а того, что мама запретит мне ходить в походы. Так и сказал врачу: «Зашейте так, чтобы не было заметно». Боми рассмеялась, но сердце её сжалось. Она представляла себе подростка Минхо, отчаянно скрывающего своё увлечение. — А это? — она указала на маленькую, едва заметную звезду на его ключице. — Падение со скейта. Поспорил с другом, кто круче сделает трюк. И кстати этот друг до сих со мной работает. Он танцует у нас в команде. Даже в прошлый тур с нами ездил. — А это? — Шрам от ожога о костёр. Пел у огня и зажёг... в прямом смысле. Она водила пальцами по его шрамам, а он рассказывал. Каждая отметина была главой из его жизни, о которой никто не знал. Не из жизни айдола, а из жизни Ли Минхо — неуклюжего подростка, упрямого друга, мечтателя. Он доверял ей свою историю, написанную на коже. И в этот момент Боми поняла, что любит его. Не Ли Ноу, а вот этого человека со шрамами и глупыми историями. — Пойдём, — вдруг сказал он, прерывая свои воспоминания. — Я хочу показать тебе одно место. Правда нужно будет прокатиться пару часов, но оно того стоит. Он привёл её на крышу своего старого общежития — того самого, откуда его впервые забросило к ней. Это было заброшенное, закрытое место, куда они пробрались как подростки. Отсюда открывался панорамный вид на ночной Сеул. Огни города мерцали внизу, как рассыпанные бриллианты. — Я приходил сюда, когда всё становилось невыносимым, — сказал он, облокачиваясь на парапет. — Когда голова шла кругом от расписания, бесконечных улыбок и необходимости быть идеальным. Здесь я мог просто молчать. И мечтать. — О чём ты мечтал? — спросила Боми, стоя рядом с ним. Он повернулся к ней. Его лицо освещалось отблесками городских огней. — О том, что однажды я встречу кого-то, с кем мне не нужно будет притворяться. Кто будет любить меня не за улыбку на сцене, а за шрамы, о которых ты теперь знаешь даже больше, чем мемберы. Кем не поделюсь ни с кем в этом мире. Кого буду защищать и оберегать. Он не ждал ответа. Просто взял её лицо в свои руки и поцеловал. Медленно, глубоко, с такой благодарностью и нежностью, что у Боми потемнело в глазах. Этот поцелуй был не страстью, а признанием. Когда разомкнули губы, они просто стояли, прижавшись лбами, дыша одним воздухом, глядя на огни их города. И Боми знала — что бы ни случилось, этот момент навсегда останется в ней. На шестой день Боми проснулась с лёгкой простудой. Горло першило, голова была тяжёлой. Минхо, обнаружив это, мгновенно перешёл в режим «чрезвычайной ситуации». — Никаких тебе походов сегодня, — заявил он, укутывая её в одеяло на диване. — Только покой, чай и... — он таинственно улыбнулся, — ...особое лечение. Он провозился на кухне, а потом принёс ей чашку дымящегося чая с лимоном, мёдом и парой секретных ингредиентов. — Это фирменный рецепт Бан Чана, — пояснил он. — Помогает от простуды. Он нас своими австралийским чаем всех всегда быстро на ноги поднимает. Потом парень уселся на пол рядом с диваном, взял её руку в свои и просто сидел молча, время от времени поправляя одеяло. Его присутствие было таким же тёплым и целебным, как и чай. — Знаешь, — тихо сказала Боми, — когда я в детстве болела, мама всегда читала мне вслух. Сказки. Стихи. Минхо посмотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. — У меня нет сказок, — сказал он. — Но... я могу спеть. Боми замерла. — Правда? Он кивнул, немного смущённый. — Только тихо. И без музыки. Акустика, так сказать. Он сделал паузу, закрыл на секунду глаза, словно настраиваясь, и начал. Он пел тихую, медленную, меланхоличную балладу, которую они ещё не выпустили. Его голос без микрофона и аранжировок был более глубоким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. Он пел не для тысяч фанатов, а только для неё одной. Слова были о тихом счастье, о доме, о том, чтобы найти покой в глазах другого человека. Боми лежала с закрытыми глазами, слушая, и чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Это было самое красивое, что она когда-либо слышала. Он доверял ей не только свои шрамы, но и свой голос — самый главный и уязвимый инструмент. Он делился с ней самой своей сутью. Когда он закончил, в квартире стояла абсолютная тишина. Минхо смотрел на неё, беспокойство читалось в его взгляде. — Ну как? Не слишком ли грустно? Она не смогла вымолвить ни слова. Девушка просто потянулась к нему, и он лёг рядом на диван, обняв её. Она прижалась ухом к его груди, слушая уже не песню, а стук его сердца. — Это было идеально, — прошептала Боми наконец. — Спасибо. — Выздоравливай, ладно? — его голос прозвучал глухо у неё над головой. — Мне нужна ты... сильная. Мы же скоро в поход. В словах Минхо снова прозвучала та самая, едва уловимая нота — не тревоги, а чего-то более горького. Но Боми, убаюканная его голосом и теплом, приписала это заботе. Она прижалась к нему крепче, чувствуя, как болезнь отступает под напором его любви. В этот момент она была абсолютно, безоговорочно счастлива. И он, кажется, тоже. На седьмой день Боми проснулась с ясной головой. Простуда отступила, оставив после себя лишь лёгкую разбитость и вполне себе рабочее состояние. — Ну вот, я почти как новенькая, — объявила она, потягиваясь на кровати. — Сегодня же моя смена в лавке, надо... Она не успела договорить. Минхо, уже стоявший у плиты, резко обернулся с ложкой в руке. — Какая смена?! — в его голосе прозвучала неподдельная паника. — Ты только вчера температурила! Это мой авторитетный вердикт, как человека, который чуть не стал мнимым мануальным терапевтом: постельный режим продлевается минимум на сутки! — Минхо, я в порядке, — попыталась она возразить, но он уже подошёл к кровати и, прищурившись, приложил ладонь ко её лбу с видом опытного диагноста. — Гм... Температура в норме, — признал он неохотно. — Но! — он ткнул пальцем в воздух. — Ослабленный иммунитет! Малейший сквозняк — и рецидив! Я не могу этого допустить. Это всё из-за меня. — Из-за тебя? — Ну да! — он сел на край кровати, и на его лице появилось самое несчастное и виноватое выражение, какое она когда-либо видела. — Это я тебя на ту холодную крышу нашей старой общаги тащил ночью. Это я виноват, что ты простудилась. Боми не могла сдержать улыбку. Он выглядел таким искренне расстроенным. — Глупости, — отмахнулась она. — Это не простуда. Мой организм просто... сбоит. Чувствует приближение важного события на Кодже. Стресс, понимаешь ли? Он посмотрел на неё с недоверием, но в глазах его загорелась надежда. — Правда? — Абсолютно! Так что не вини себя. Казалось, он успокоился. Но когда она попыталась встать, чтобы пойти умыться, он снова поднял тревогу. — Куда?! Постельный режим! Я сейчас принесу тебе завтрак в постель. И чай по рецепту Чана. А ты пока позвони напарнице, объясни, что заболела. И вот началось самое абсурдное и трогательное утро в её жизни. Минхо превратился в гиперактивную няню. Он приносил ей еду, поправлял одеяло, подкладывал подушки. А потом у него загорелись глаза. — Знаешь, что идеально помогает восстановить силы? — спросил он с хитрой улыбкой. — Что? — Правильные эндорфины. — И он попытался её поцеловать. Боми с визгом отпрянула, заслонившись подушкой. — Ни за что! Я же ещё заразная! Я не хочу, чтобы ты заболел перед самым отъездом! — Ерунда! — он сделал ещё одну попытку, обходя подушку. — Ты же сама сказала — это не простуда! Значит, не заразно! — Это метафорически! — А я верю в буквальное толкование! Она выскочила из кровати с визгом, и по квартире началась веселая погоня. Он, смеясь, пытался поймать её, чтобы поцеловать, а она, хохоча, уворачивалась за диваном и столами, прикрываясь то книгой, то свитером. — Сдавайся! — кричал он, запыхавшись. — Лечение неизбежно! — Лучше умру от насморка, чем стану причиной твоей болезни! — парировала она, прячась за дверью ванной. В конце концов, он загнал её в угол на кухне. Он стоял, широко улыбаясь, преграждая путь. — Ну всё, твои песенки спеты. Боми, смеясь и пытаясь отдышаться, сдалась. Она закрыла глаза, ожидая его поцелуя. Но вместо этого она почувствовала, как его губы коснулись... её носа. Легко, быстро, нежно. — На, выздоравливай, — прошептал он, глядя на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Они стояли, обнявшись посреди кухни, и Боми думала о том, как странно устроена жизнь. Она должна была быть на работе, придумывая оправдания своему отсутствию. А вместо этого она здесь, в его объятиях, и ей не нужно никого обманывать. Её болезнь — единственная правдивая и неуклюжая причина, по которой они могут провести этот день вместе, не вызывая лишних вопросов. И в этой случайности была какая-то совершенная, ироничная правильность. — Ладно, — сдался Минхо, наконец отпуская её. — Раз уж ты такая упрямая и не хочешь делиться микробами... Может, тогда просто посидим вместе? Я почитаю тебе вслух. Что-нибудь... не слишком депрессивное. Он провёл её обратно на диван, укутал в одеяло, сел рядом и взял с полки первый попавшийся роман. И пока его голос, спокойный и тёплый, заполнял комнату, Боми прикрыла глаза. Она слушала не слова, а сам звук. И думала, что эта вынужденная передышка, этот нелепый «карантин» — возможно, самый счастливый больничный в её жизни. Восьмой день Боми встретила полностью здоровой. Слабость ушла, сменившись ощущением лёгкости и предвкушения. Выйдя на кухню, она застала Минхо за изучением её старого блокнота с рецептами, доставшегося от бабушки. — Я тут нашёл кое-что интересное, — сказал он, поднимая на неё взгляд. В его глазах играли озорные искорки. — Твоя бабушка, судя по всему, была гурманом. «Пулькоги по-пусански с грушевым маринадом». Звучит серьёзно. — О, это её коронное блюдо, — улыбнулась Боми. — Папа до сих пор его готовит по большим праздникам. — Значит, сегодня у нас большой праздник, — заявил Минхо, вставая. — Ты выздоровела. А я... я хочу попробовать его приготовить. Под твоим чутким руководством, шеф. Они отправились на рынок. И если в туристическом магазине Минхо был специалистом, то здесь главной была Боми. Она уверенно вела его между рядами, выбирая самое свежее мясо, ароматную грушу для маринада, зелёный лук с ещё не обсохшей землёй на корешках. Она объясняла ему, как по запаху определить свежесть кунжутного масла, и он слушал её с таким же вниманием, с каким она слушала его рассказы о вёрвках и узлах. На её маленькой кухне они устроили настоящий кулинарный хаос. Минхо, с серьёзным видом и в её забавном фартуке с котом, старательно натирал мясо маринадом по бабушкиному рецепту, а Боми стояла рядом и поправляла его. — Не три так интенсивно! — смеялась она. — Ты не пол отдраить пытаешься, а мясо нежным сделать. — Но тут же написано: «втирать энергичными движениями»! — парировал он, сверяясь с запиской. — Это метафорически! — повторила она свою вчерашнюю шутку. Он рассмеялся, и кухня наполнилась запахами соевого соуса, чеснока, кунжутного масла и их общего смеха. В этот момент не было ни магии, ни тревог. Были только они, запах готовящегося ужина и ощущение простого, глубокого счастья от того, что они делают что-то вместе. За ужином, уплетая пулькоги, который получился на удивление вкусным, Минхо вдруг стал серьёзным. — Знаешь, я сегодня звонил Джисону, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Просто поболтать. Он спросил, как моя «реабилитация». И я... я начал рассказывать ему про тебя. Боми замерла с палочками в руке. — И что же ты сказал? — Что встретил девушку. Самую удивительную. Которая разбирается в книгах лучше любого критика, может отличить свежий зелёный лук от несвежего с одного взгляда и... заставляет меня чувствовать себя собой. Просто Ли Минхо. Он говорил это тихо, глядя на неё, и в его глазах не было ни тени сомнения или игры. — Он сказал, что я счастливо таращусь в трубку, как идиот. И что ему не терпится с тобой познакомиться. Хоть и поворчал, что отмазка со спиной была не самая удачная, и я ещё получу от Чана. Боми почувствовала, как по её щекам разливается тепло. Он говорил о ней своему лучшему другу. Вводил её в свой мир, в свою настоящую, а не сценическую жизнь. — А что... что будет, когда всё это закончится? — осторожно спросила она, наконец задав вопрос, который висел в воздухе все эти дни. — Когда ты вернёшься к своей обычной жизни? Минхо помолчал, его пальцы медленно обводили край кружки. — Я не знаю, как это будет технически, — честно признался он. — Но я знаю, что ты стала самой важной частью этой «обычной жизни». И я найду способ. Мы найдём способ. Я не хочу терять это. — Он посмотрел на неё. — Ты же не хочешь? В его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота уязвимости, которая выдавала всю глубину его страха. — Нет, — твёрдо ответила Боми, протягивая ему руку через стол. — Я не хочу. Ни за что. Он взял её руку, и его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с такой силой, будто он держался за якорь в бушующем море. Они сидели так молча, среди пустых тарелок, в свете кухонной лампы, и это молчание было красноречивее любых клятв. Они не знали, что ждёт их впереди, но в этот момент они были готовы бороться за своё «после». Девятый день. Воздух в квартире был густым от ожидания. Завтрак прошёл почти молча — оба были погружены в свои мысли, мысленно пробегая бесконечные списки. — Итак, — Минхо отложил чашку с решительным видом. — Финальная проверка. Сегодня по плану последние покупки и генеральная репетиция. Они отправились в супермаркет, и на этот раз их покупки были лишены праздного любопытства. Действовали они как отлаженный механизм. Минхо складывал в корзину лёгкие, но калорийные продукты: орехи, сушёное мясо, шоколад, энергетические батончики. Боми отвечала за воду и проверяла сроки годности. — Воду лучше взять с запасом, — сказал он, ставя в корзину ещё одну шестилитровую бутыль. — На острове источник есть, но лучше перебдеть. — Согласна, — кивнула Боми, добавляя упаковку влажных салфеток и гигиеническую помаду. — Ветер с моря сушит кожу. В их диалогах не было лишних слов, только практицизм и взаимопонимание. Они чувствовали себя настоящей командой, готовящейся к важной миссии. Вернувшись домой, они устроили «генеральную репетицию». Минхо разложил всё снаряжение по кучкам: «Палатка», «Еда», «Аптечка», «Разное». Он заставил Боми самой собрать и разобрать палатку, проверил каждую молнию на рюкзаках, пересчитал карабины. — Аптечка, — он вскрыл водонепроницаемый контейнер. — Йод, бинты, пластырь, обезболивающее, средство от укачивания, от аллергии... — он пробегался пальцем по содержимому, загибая пальцы. — Всё на месте. Он был собран и серьёзен, как хирург перед операцией. Боми смотрела на него и ловила себя на мысли, что чувствует себя в полной безопасности. С этим человеком, который знает, что делает, ей не страшно ни за что. Вечером, когда сумки и рюкзаки стояли у двери в идеальном порядке, они снова устроились на полу среди карт и распечаток. Книга о легенде вновь лежала перед ними, испещрённая пометками. — «Цена памяти — есть забвение», — вслух прочла Боми самую загадочную строку, подчёркнутую Минхо красным. — Что бы это могло значить? Память — это плата? Или... то, что возвращается? Минхо сидел, поджав ноги, и смотрел на текст не мигая. Его лицо было непроницаемым. — Магия требует равнозначного обмена, — тихо произнёс он, словно размышляя вслух. — Чтобы что-то вернуть, нужно что-то отдать. В легенде дух отдал часть своей силы. Юнхи отдала свою личность, свою память... своё «я». — Он поднял на Боми взгляд. — Возможно, чтобы уничтожить артефакт и разорвать петлю, нужно предложить что-то столь же ценное. — Но что? — в голосе Боми прозвучала тревога. — У нас нет бессмертной сущности. — У каждого есть своя бессмертная сущность, — загадочно ответил Минхо и тут же, словно спохватившись, махнул рукой. — Неважно. Мы не будем гадать. Мы просто сделаем то, что должны. Бросим его в воду в полнолуние. Всё остальное... будь что будет. Он произнёс последнюю фразу с какой-то обречённой решимостью, которая снова кольнула Боми в сердце. Она протянула руку и накрыла его ладонь. — Мы сделаем это вместе, — твёрдо сказала она. — И всё будет хорошо. Я чувствую. Он перевернул свою руку и сжал её пальцы, но не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к серебряному журавлю, лежавшему на столе. В глазах его читалась не просто сосредоточенность, а какая-то глубокая, личная решимость, как у человека, взвесившего всё на невидимых весах и принявшего единственно верное для себя решение. — Да, — наконец выдохнул он, поднимая на неё взгляд. И в этот раз его улыбка была странной — печальной и бесконечно нежной. — Всё будет хорошо. Я позабочусь об этом. Он потянулся и выключил настольную лампу, погрузив комнату в полумрак, где единственным источником света были отблески уличных фонарей за окном. — Сегодня нужно выспаться, — его голос прозвучал приглушённо в темноте. — Завтра... завтра большой день. Они легли в кровать, и на этот раз между ними не было ни смущения, ни неловкой баррикады, как в первые дни. Минхо сразу же повернулся к ней, и она так же естественно прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею. Его руки обняли её, одна легла на талию, другая — на её спину, прижимая её к себе так крепко, будто он боялся, что её унесёт ветром. Он не говорил ничего. Он просто держал её. Его пальцы медленно водили по позвоночнику, рисуя невидимые узоры на тонкой ткани её футболки. Каждое прикосновение было словно клятвой. Безмолвным обещанием защиты, верности. Но сегодня что-то было иным. Напряжение предстоящего дня, вся накопленная за эти дни нежность и страх потери витали в воздухе, превращаясь в плотное, тягучее желание. Его пальцы перестали просто гладить. Они впились в ткань её футболки, слегка приподнимая её. Дыхание Боми перехватило. — Минхо... — прошептала она, но это не был протест. Это был вопрос. В ответ он лишь глубже вдохнул, зарывшись лицом в её волосы. — Я не могу... — его голос дрогнул. — Я не могу просто лежать и ждать завтра. Я должен чувствовать, что ты здесь. Прямо сейчас. Что всё это — не сон. Его рука скользнула под футболку, и ладонь, тёплая и чуть шершавая, прикоснулась к её обнажённой спине. Боми вздрогнула от нахлынувшей волны ощущений. Каждая клеточка на её коже словно ожила. Он водил ладонью по её спине, плечам, рёбрам, и каждое его движение было не похотью, а молитвой. Он познавал её снова, на новом, глубочайшем уровне. Минхо приподнялся над ней, и в полумраке его глаза горели тёмным огнём. — Можно? — выдохнул он, и в этом одном слове была вся его уязвимость и всё его доверие к ней. Вместо ответа Боми сама потянулась к нему, снимая с него майку. Её пальцы дрожали, скользя по твёрдым мышцам его спины, по знакомым шрамам, которые теперь казались частью её собственной карты. Она видела его — не айдола, а человека. Мужчину, который боялся и любил так же сильно, как и она. Их одежда тихо соскользнула на пол. И когда их кожа соприкоснулась, не осталось ничего — ни страха завтрашнего дня, ни магии, ни прошлого. Был только тёплый сумрак комнаты, прерывистое дыхание и два тела, говоривших на языке, древнем, как само море. Он входил в неё медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, и его взгляд не отрывался от её лица. В его глазах не было животной страсти — там была бездна нежности и благодарности. Каждое движение было не взятием, а дарением. Признанием в самой сокровенной форме. Боми обняла его за шею, прижимаясь к нему, и в этот миг границы их тел растворились. Она не знала, где заканчивается он и начинается она. Её тихие вздохи смешивались с его хриплым дыханием у уха, её слёзы — с каплями пота на его коже. Это не был секс. Это было слияние не только тел, но и душ, сплетающихся в единое целое перед лицом испытания. Когда волна накрыла их, неистовая и неотвратимая, он прижал её к себе с тихим, сдавленным стоном, в котором было всё — и боль, и облегчение, и обещание. Они лежали, сплетённые воедино, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются, возвращаясь к единому ритму. Он не отвернулся, остался с ней, обняв, его лицо было спрятано в изгибе её шеи. Плечи парня слегка вздрагивали. — Что бы ни случилось завтра... — его шёпот был горячим на её коже. — ...ты самое настоящее чудо в моей жизни. Боми провела пальцами по его влажным волосам, не в силах вымолвить ни слова. Все слова казались теперь пустыми и ненужными. Всё было сказано. Всё было отдано. Они заснули так — неразделённые, как одно целое, в тишине, что была громче любых клятв. Завтра их ждало море. Но сегодня они нашли свой собственный, бездонный океан друг в друге.