Ошибка желания

Раннее утро застало их на причале. Воздух был холодным и влажным, пахший рыбой, солью и ещё не остывшим за ночь асфальтом. Над морем лежал лёгкий, молочный туман, сквозь который солнце пробивалось робкими, размытыми лучами, окрашивая всё в перламутровые, призрачные тона. В такой свет было трудно поверить в тёмную магию — казалось, будто сам мир затаил дыхание в ожидании чуда. Паром отчалил с глухим гулом, и Пусан начал медленно уплывать, растворяясь в дымке, как мираж. Они стояли на палубе, прислонившись к леерам, их рюкзаки — идеально упакованные, тяжёлые и безмолвные — лежали у их ног. Боми смотрела, как город превращается в блёклое пятно, и чувствовала странное спокойствие. Решение было принято, точка невозврата — позади. Минхо стоял рядом, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он не выпускал её руку из своей, и его пальцы время от времени слегка сжимались, будто он проверял, здесь ли она. Он смотрел не на исчезающий город, а вперёд, на рассекаемую паромом воду, и в его глазах читалась не тревога, а какая-то твёрдая, обречённая решимость. — Красиво, — прошептала Боми, больше чтобы разрядить напряжение. — Да, — коротко кивнул он, не отводя взгляда от горизонта. — Как в другом измерении. Туман понемногу начал рассеиваться, уступая место набирающему силу солнцу. Его лучи пробивались сквозь пелену, превращаясь в ослепительные, золотые столпы, которые упирались в воду. Море меняло цвет с свинцово-серого на глубокий изумрудно-синий, и на его поверхности заиграли блики. Вдалеке показался зелёный, холмистый силуэт Кодже. Остров казался спящим великаном, окутанным в покрывало из утренней дымки. Воздух наполнился криками чаек, которые с пронзительными визгами кружили над паромом, выпрашивая еду. Из тумана, словно призраки, начали выплывать рыбацкие лодки — сначала размытые тени, а потом чёткие силуэты с молчаливыми рыбаками у бортов. Мир просыпался, и это пробуждение было медленным, величественным и немного грустным. Боми закрыла глаза, подставив лицо солнцу и солёному ветру. Она чувствовала тепло его руки в своей и думала, что даже если это конец, то такой конец — прекрасен. Она была с ним. Здесь и сейчас. И ради этого мгновения стоило рискнуть всем. Минхо обнял её за плечи, притянув к себе. — Скоро прибудем, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, прямо у неё над ухом. — Готова? Она лишь кивнула, прижимаясь к нему. Готова ли она? Нет. Но она пойдёт с ним до конца. Паром медленно пришвартовался к причалу Кодже. Остров встретил их тишиной, нарушаемой лишь криком чаек и плеском волн о бетонные сваи. Воздух был чище, чем в Пусане, и пах сосной, водорослями и влажной землёй. Приключение начиналось. Паром медленно пришвартовался к причалу Кодже. Остров встретил их тишиной, нарушаемой лишь криком чаек и плеском волн о бетонные сваи. Воздух был чище, чем в Пусане, и пах сосной, водорослями и влажной землёй. Они сошли на берег, и на мгновение замерли, оглядываясь. Было что-то сюрреалистичное в том, чтобы наконец оказаться в месте, которое так долго было лишь точкой на карте. — Ну вот, — выдохнула Боми, сжимая ремень своего рюкзака. — Мы здесь. Чего... чего ты ждёшь от сегодняшней ночи? Минхо медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах, казалось, плавился весь утренний свет и вся боль мира. — Я жду, что, что бы ни произошло... я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Абсолютно всё. Его слова прозвучали с такой леденящей душу твёрдостью, что Боми невольно вздрогнула. — Минхо, нельзя так говорить, — она потянулась и коснулась его руки. — Наша цель — остаться вместе. Живыми и здоровыми. Просто... избавиться от этих вечных перемещений. Чтобы ты приходил ко мне, когда захочешь, а не когда этого захочет какая-то дурацкая заколка. Он кивнул, но его кивок был каким-то отстранённым, механическим. Он соглашался, но не верил. Или верил во что-то своё. — Конечно, — тихо сказал он. — Конечно, вместе. — А как... как ты представляешь себе жизнь дальше? — спросила она, заглядывая ему в лицо. — Если... если мы пройдём через сегодняшнее? Он поправил лямку рюкзака, и в его движении была лёгкая дрожь. — Не «если», — поправил он её, и в его голосе впервые зазвучала горячая, почти отчаянная вера. — Когда мы пройдём через это. — Он посмотрел на неё, и его лицо озарила странная, печальная улыбка. — Ну, я знаю точно, что ты будешь счастлива. Любима. И твоя жизнь будет интереснее любой книжки, которую ты прочла. Боми грустно усмехнулась. В его словах была дыра, в которую проваливалось её сердце. — Любима кем? Тобой? — она не стала скрывать дрожь в голосе. — Или ты... не видишь себя со мной в этой картине? Почему ты уходишь от ответов? Он резко отвернулся, делая вид, что изучает тропинку, уходящую вглубь острова. — Я не ухожу от ответов, — прозвучал его приглушённый голос. — Я просто... смотрю на вещи реалистично. Если вдруг всё сложится хорошо... — он сделал паузу, — ...то я буду приезжать к тебе. И без помощи телепортации. Обещаю. Он снова посмотрел на неё, и на этот раз в его глазах была только нежность, та самая, что согревала её все эти дни. — Давай пока просто найдём нашу бухту, ладно? И поставим палатку. А там... будь что будет. Он протянул ей руку. Боми взяла её, чувствуя, как холодок тревоги сковывает её изнутри. Он что-то скрывал. Что-то важное. Но его рука в её руке была тёплой и настоящей. И пока он вёл её по тропинке вглубь острова, она цеплялась за это ощущение, как за якорь. Завтра наступит завтра. А сегодня ей нужно было просто идти с ним рядом. Тропинка вилась между старыми соснами, их стволы были причудливо изогнуты постоянными морскими ветрами. Воздух густел, наполняясь ароматом хвои и солёного бриза. Они шли молча, прислушиваясь к крикам чаек и шелесту листьев под ногами. И вот, обогнув последний поворот, они вышли на край обрыва. Их дыхание перехватило. Внизу, под ними, лежала бухта. Не просто уединённая, а застывшая во времени. Она была похожа на гигантскую, полузакрытую раковину, высеченную из скал самой природой. Пляж был не из песка, а из крупной, тёмной гальки, отполированной волнами до матового блеска. Вода в бухте была невероятного, глубокого изумрудного оттенка, настолько прозрачной, что у самого берега можно было разглядеть каждый камень на дне. Слева, почти у самой воды, стоял скелет старой рыбацкой лодки. Доски почернели от времени и влаги, из щелей пробивалась упрямая трава, а ржавый якорь навсегда врос в гальку. Правее, у скал, виднелись остатки древнего каменного причала — несколько гигантских, замшелых валунов, сложенных неумелой рукой, уходили на несколько метров в воду. И ни души. Ни следов на гальке, ни забытых вещей, ни звуков, кроме вечного, умиротворяющего шума прибоя — ровного, как дыхание спящего гиганта. Даже чайки облетали это место стороной. Бухта хранила своё одиночество, как драгоценность. — Вот оно, — прошептал Минхо, и в его голосе прозвучало странное облегчение. — Наше место. Он был прав. Это было идеальное место. Укрытое от посторонних глаз, с источником пресной воды, который он сразу же нашёл — маленький ручеёк сбегал со скалы в море. И в то же время — зловеще идеальное. Эта заброшенность, это молчание... оно было похоже на сцену перед началом спектакля. На алтарь, ожидающий жертвоприношения. Боми невольно сглотнула. Красота этого места была почти пугающей. Она чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Здесь время остановилось. Спуск в бухту оказался крутым, но Минхо шёл первым, уверенно находя опоры для ног и подавая Боми руку на особо сложных участках. Наконец, их ноги ступили на тёмную, гладкую гальку. Тишина здесь, внизу, была абсолютной, нарушаемой лишь гипнотическим рокотом волн. — Здесь, — Минхо указал на ровную площадку чуть выше линии прилива, защищённую от ветра скальным выступом. — Идеально. Он сбросил рюкзак с плеч с облегчённым вздохом и превратился в вихрь деятельности. Боми с восхищением наблюдала, как он, не глядя, доставал нужные вещи: каркас палатки, колышки, молоток. Его движения были выверенными, экономными и невероятно быстрыми. Он не ставил палатку — он её собирал, как сложный механизм. Скелет встал на место за несколько секунд, ткань натянулась без единой складки, колышки вошли в землю под идеальным углом. — Ты как... робот, — не удержалась Боми, разворачивая коврик. — Я бы тут до вечера возилась. Он лишь усмехнулся, закрепляя оттяжку. — Много практики. Когда тебя в четыре утра высаживают в горах с заданием поставить лагерь за десять минут, учишься быстро. В этот момент в тишине раздался вибрация. Минхо вздрогнул, вытащил телефон и нахмурился, увидев имя. — Чан, — пробормотал он, поднося аппарат к уху. — Да, хён... Всё в порядке. Боми притихла, стараясь не шуметь. — Где я? — Минхо бросил взгляд на изумрудную воду. — На... Кодже. Да, том самом. Нет, один. — Он помолчал, слушая что-то, и по его лицу пробежала тень раздражения. — Нет. Я... мне нужно было просто сменить обстановку. Да, знаю... Спасибо. Он бросил телефон в карман рюкзака с таким видом, будто хотел швырнуть его в море. — Надоедливый, — буркнул он, но в его глазах читалась вина. — Это... только наше с тобой. Пока оно ещё наше. Фраза «пока оно ещё наше» повисла в воздухе, но Боми решила не акцентировать на ней внимание. Вместо этого она принялась помогать ему обустраивать их временный дом. Они разложили спальники так, чтобы лежать голова к голову, поставили рядом фонарики, развесили на верёвке мокрые от пота футболки. Минхо ловко разжег походную горелку и поставил на неё кипятить воду для чая. Вскоре над бухтой поплыл аромат травяного чая. Они сидели на импровизированных стульях, прижавшись друг к другу. Их маленький лагерь казался крошечным, но невероятно уютным оазисом в этом царстве камня, воды и тишины. — Как дома, — прошептала Боми, закрывая глаза и чувствуя тепло его спины. — Да, — согласился Минхо, и в его голосе снова послышалась та самая, щемящая нота. — Прямо как дома. Солнце поднялось выше, растопив остатки утренней дымки и превратив изумрудную воду бухты в сверкающую, усыпанную бриллиантами гладь. Лагерь был разбит, и напряжение первых минут сменилось ленивым, почти праздным настроением. — Давай исследуем бухту, — предложил Минхо, сбрасывая кроссовки и носки. Его пальцы с наслаждением впились в прохладную гальку. — Пока не начался отлив. Они пошли по кромке воды, держась за руки. Босиком по округлым камням идти было непросто, и они то и дело пошатывались, хватаясь друг за друга и смеясь. Минхо вёл её к старой лодке, и они несколько минут молча рассматривали её, трогали шершавую, выбеленную солнцем древесину, словно пытаясь прочесть её историю. — Наверное, она видела много штормов, — задумчиво сказала Боми. — Но она всё ещё здесь, — ответил Минхо, сжимая её руку. — Выстояла. Потом он подошёл к самой воде и обрызгал девушку. Боми взвизгнула от неожиданности и холода. — Ах так?! — рассмеялась она и, подобрав подол штанов, ответила ему тем же. За несколько секунд беззаботная прогулка превратилась в веселую возню. Они бегали по мелководью, обрызгивая друг друга, их смех эхом разносился по пустынной бухте. Вода блестела на их коже и одежде, солёные капли застывали на ресницах. — Сдавайся! — кричал Минхо, загоняя её на отмель. — Ни за что! В ответ он не стал ничего говорить. С лёгким, почти кошачьим рывком он подхватил её на руки — одна рука под коленями, другая — под спиной. Боми вскрикнула от неожиданности, обвив его шею руками. — Минхо! Что ты делаешь? Поставь меня! — Как скажешь, — с абсолютно невинным видом ответил он и сделал несколько шагов в воду. — Нет-нет-нет! — захохотала она, боясь пошевелиться, чтобы не уронить их обоих. — Я же промокну! — А разве уже не промокла? — он ухмыльнулся, и его глаза сияли озорным, мальчишеским огнём. Он занёс её, чтобы швырнуть в воду, но в последний момент замер. Их взгляды встретились. Смех ещё не успел сойти с их лиц, но в воздухе что-то переменилось. Он держал её на весу, а она смотрела на него снизу вверх, и внезапно в его глазах не осталось ничего, кроме нежности. Озорные искорки сменились тихим, бездонным теплом. Он медленно, стараясь не расплескать воду, опустил её, но не отпустил. Её ноги коснулись дна, но его руки всё ещё крепко держали её за талию. Её руки остались на его шее. Их мокрые тела соприкасались, дыхание сбилось от смеха и чего-то ещё. — Боми... — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло. Она не ответила. Она лишь потянулась к нему, и в этот раз их губы встретились не в порыве страсти или утешения, а в лёгком, солёном от морских брызг поцелуе, полном беззаботной радости и предвкушения. Это был поцелуй, в котором не было места ни прошлому, ни будущему. Только настоящее. Только солнце, море, смех и двое людей, затерянных в своём маленьком раю на краю света. Он оторвался, чтобы перевести дух, и прижал её лоб к своему. — Я так тебя люблю, — выдохнул он, и в этих словах не было ни тени грусти, только чистая, сияющая радость. — Я тебя тоже, — улыбнулась она в ответ, чувствуя, как слёзы счастья подступают к глазам. Он снова поцеловал её, и на этот раз это был долгий, глубокий поцелуй, в котором тонули все страхи. Они стояли по колено в прохладной воде, обнявшись, и казалось, что сама вселенная замерла, чтобы подарить им этот единственный, совершенный миг. И в этот самый момент, когда их губы едва разомкнулись, на них обрушилась волна. Не огромная или опасная, но совершенно неожиданная — длинная, ленивая пена от разбившейся чуть дальше волны. Она накрыла их с головой, ледяным, солёным потоком, сбивая с ног и наполняя рты, уши и носы колючей морской водой. Мгновение они стояли в ступоре, а потом раздался её первый сдавленный смешок, за которым последовал его громкий, раскатистый хохот. Они стояли, промокшие до нитки, с мокрыми волосами, прилипшими к лицам, и давились от смеха, отплёвываясь от соли. — Ну вот! — Боми, хохота, вытирала лицо. — Все романтичные настроения к чёрту! — Вселенная явно имеет против нас что-то личное! — Минхо тряхнул головой, как мокрый пёс, разбрызгивая капли. — Только настроились на высокую поэзию... Он не договорил, снова заливаясь смехом, глядя на её комично-возмущённое лицо. Они выбрались на берег, их одежда тяжело обвисла, с них стекала вода. Но смех не утихал. Они смеялись над своей нелепостью, над внезапностью этой волны, над тем, как легко магия момента может быть смыта обычной морской водой. — Ладно, — выдохнул Минхо, окончательно успокоившись и отжимая край своей футболки. — Вселенная ясно дала нам знак. Хватит сантиментов. Пора сушиться и готовить обед. А то ещё простудишься, и я снова буду виноват. — Ага, — фыркнула Боми, снимая мокрый свитер. — Только попробуй начать свою опеку снова! Они побрели обратно к лагерю, всё ещё похихикивая, толкая друг друга мокрыми плечами. Романтический настрой был безнадёжно испорчен, но его место заняло что-то не менее ценное — лёгкая, глупая, совместная радость, которая сближала их куда сильнее любого пафосного признания. Боми, всё ещё давясь смехом, первой юркнула в палатку, чтобы скинуть с себя мокрые вещи. — Не подглядывай! — крикнула она, хотя прекрасно знала, что он этого не сделает. Снаружи доносились лишь звуки его возни с рюкзаком. Пока она переодевалась в сухие штаны и футболку, сквозь ткань палатки она видела, как снаружи поднялась тонкая струйка дыма, а потом затрещали первые ветки. Минхо, не теряя времени, разжигал костёр. Когда она вылезла наружу, уже в сухом, на берегу вовсю потрескивал аккуратный, ровный огонёк, а сам Минхо исчез в палатке, чтобы проделать то же самое. Он вышел через пару минут, насухо вытертый и в свежей одежде, с двумя небольшими полотенцами в руках. — Подходи, просушим тебя, — сказал он, размахивая одним из них. Они устроились у костра. Тепло от огня приятно обжигало кожу. Минхо встал позади Боми и принялся бережно вытирать её каштановые пряди с розовыми кончиками. Его движения были удивительно нежными для таких больших рук. — Осторожно, не три как турист палку, чтобы огонь добыть — пошутила она, закрывая глаза от удовольствия. — А как же иначе? — он парировал, но пальцы его лишь стали ещё аккуратнее. — Тут нужен энергичный, но деликатный подход. Потом она забрала у него полотенце. — А теперь моя очередь! — заявила девушка со всей серьёзностью. Минхо покорно склонил голову, и она принялась вытирать его короткие, непослушные волосы. Они торчали в разные стороны, и Боми не могла сдержать смеха, пытаясь их пригладить. — Ты похож на испуганного ёжика! — Это мой новый образ, — величественно провозгласил он, строя из себя модель. — «Влажный ёж после шторма». Думаю, фанатам понравится. Она рассмеялась и слегка дёрнула его за прядь. — Ну уж нет. Этот образ только для моего личного пользования. Он поймал её руку, всё ещё сжимающую полотенце, и прижал её ладонь к своей щеке. Его кожа была тёплой от огня. — Как скажешь, хозяйка, — прошептал парень, и в его глазах снова заплясали весёлые искорки, но теперь смешанные с глубокой, спокойной нежностью. Они так и сидели у костра, греясь, досыхая и потихоньку дурачась, пока солнце не начало клониться к вершинам сосен. Этот простой, бытовой момент, совместная сушка у огня, казался самым большим чудом из всех, что с ними происходили. Он был таким настоящим, таким прочным. И Боми ловила себя на мысли, что именно ради таких мгновений и стоит жить и бороться. — Миссия «Обогрев» завершена, — объявил Минхо, вставая и потягиваясь. — Переходим к фазе «Провиант». Проголодалась? — Ещё как, — честно призналась Боми, глядя, как он с деловым видом раскладывает на плоском камне рядом с костром консервы, хлеб и шоколад. Он снова превратился в того самого умелого туриста, каким был утром. Ловкими движениями он вскрыл банку с тушёнкой, разогрел её на краю костра, нарезал хлеб. Всё это он делал с сосредоточенным видом, будто выполнял важнейшую задачу. Но теперь в его движениях не было нервной энергии, только спокойная уверенность и какая-то трогательная забота. — Держи, — он протянул ей импровизированную тарелку-консервную банку с дымящимся мясом и ломоть хлеба. — Ресторан «У Заброшенной Лодки», специально для вас. Они ели, сидя на камнях у костра, и еда казалась им самой изысканной на свете. Просто потому, что они были вместе. Потому что они делили этот кусок хлеба, эту банку тушёнки, этот шоколад на десерт, смотря, как солнце красит воду в золото. — Знаешь, — проговорил Минхо, отламывая кусочек шоколада, — я, кажется, понял, в чём главный секрет походной еды. — В чём же? — с интересом спросила Боми. — В том, что её едят не в одиночестве. Вкуснее всего она, когда делишь её с тем, кто тебе дорог. Вот этот шоколад... — он протянул ей свою половинку, — ...он в тысячу раз слаще любого десерта в мишленовском ресторане. Она взяла шоколад, и их пальцы соприкоснулись. Вкус был действительно божественным. Они доели молча, слушая, как потрескивают угли, и наблюдая, как последние солнечные лучи играют на скалах, окрашивая их в медовые, розовые и лиловые тона. Этот простой ужин у костра стал для них не просто едой. Это был ритуал. И каждый кусочек, каждый взгляд, каждое прикосновение были наполнены безмолвной благодарностью за этот миг покоя, за эту передышку, которую подарила им вселенная перед самым главным испытанием в их жизни. Последние лучи солнца догорали на скалах, и небо над бухтой заливалось глубокими сиреневыми и оранжевыми красками. Они сидели у костра, который теперь был их главным источником света и тепла в наступающих сумерках. Пламя отбрасывало танцующие тени на их лица. Минхо молча смотрел на огонь, его выражение стало задумчивым, почти отстранённым. — Знаешь, — начал он тихо, и его голос прозвучал особенно чётко в вечерней тишине, — когда всё это закончится... я покажу тебе свои любимые места. Боми повернулась к нему, улыбаясь. «Когда» — это слово звучало для неё как музыка. — Да? И какие же? — Сеул, но не тот, что видят туристы. Не блестящие витрины и небоскрёбы. Я покажу тебе крошечную лапшичную, куда мы с Чанбином ходим после ночных репетиций, когда город спит. Заброшенный парк на окраине, где можно просто сидеть на качелях и слушать ветер. Крышу нашего старого общежития, откуда видно все огни... — он сделал паузу, глядя куда-то вдаль, словно видел эти места перед собой. — Я хочу пройтись с тобой по обычным улицам. Просто держаться за руки, как обычные люди. Его слова были такими тёплыми, такими живыми, что Боми на мгновение позволила себе в это поверить. Увидеть его мир. Быть частью его обычной жизни. Это была самая прекрасная мечта, которую он мог ей предложить. — Я очень на это надеюсь, — прошептала она, — хотя про обычных людей ты, конечно, загнул. Но в масках, кепках и капюшонах мы найдём своё спасение, я уверена. Он медленно повернулся к ней. В свете костра его глаза казались бездонными. — Я хочу  чтобы у тебя было что-то... что напоминало бы тебе об этом. О сегодня. О нашей бухте. — Он потянулся к своему запястью и расстегнул пряжку простого, потёртого кожаного браслета. Он был тёмным от времени, на коже остались следы носки. — Это... мой талисман. С самого первого концерта. Я никогда его не снимал. Он взял её руку и осторожно, почти с благоговением, обернул браслет вокруг её запястья, застегнув пряжку. Кожа была тёплой от его тела. — Носи его. Пусть он защищает тебя. Боми смотрела на браслет на своём запястье, чувствуя, как комок подступает к горлу. Это был не просто подарок. Это была часть его. Самая личная, самая дорогая. — Минхо... я не могу это принять. Это же твоя... — Я хочу, чтобы он был у тебя, — мягко, но непреклонно перебил он её. — Пожалуйста. Он сжал её руку, на которой теперь лежал его браслет, и поднёс её к своим губам, коснувшись костяшек пальцев тёплым поцелуем. — Чтобы ты помнила, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была такая всепоглощающая, пронзительная нежность, что у неё перехватило дыхание. — Что бы ни случилось. Чтобы ты всегда помнила, что тебя любят. Сильнее всего на свете. Боми прижала руку с браслетом к груди, чувствуя, как по её щекам катятся слёзы. — Я буду хранить его. Он улыбнулся печальной, бесконечно нежной улыбкой, в которой была вся боль и вся любовь мира, и притянул её к себе. Они сидели, обнявшись, у потухающего костра, под огромным, усыпанным звёздами небом, и для Боми этот момент был не концом, а обещанием начала. Она не знала, что он только что отдал ей на хранение не просто талисман, а завещание своего сердца. Они просидели у костра до тех пор, пока от него не осталась лишь кучка тлеющих углей, а небо над бухтой превратилось в бархатный полог, усыпанный бесчисленными бриллиантами звёзд. Они болтали о пустяках: о книгах, о музыке, о глупых случаях из детства, словно боялись, что стоит им замолчать, как ночь поглотит их и принесёт с собой то, о чём они не решались говорить. Ночи на острове были холоднее, чем в городе. Влажный, солёный воздух пронизывал до костей. Они ёжились от холода, и в конце концов Минхо достал из палатки компактное походное одеяло. Они укутались в него вдвоём. Боми сидела, прижавшись спиной к груди парня, делясь скудным теплом и чувствуя, как бьются их сердца в унисон. Его грудь была твёрдой и надёжной опорой, а её волосы пахли дымом и морем. И вот, когда их разговоры начали затихать, на востоке появилась луна. Она поднималась из-за гребня скал медленно и торжественно, как небесное светило, вступающее на трон. Это было полнолуние — огромное, пугающее своей совершенной геометрической формой и неестественно ярким, холодным светом. Оно залило бухту призрачным сиянием, превращая тёмную воду в расплавленное серебро, а скалы в угрюмых, молчаливых стражей. И тогда они обратили своё внимание на старый, полуразрушенный пирс. В лунном свете он больше не казался просто кучей камней. Он выглядел как древний алтарь. Длинная, узкая каменная коса уходила в чёрную, неподвижную воду, и прямо на её конце лежала идеальная лунная дорожка — ослепительно яркий, прямой путь, упирающийся в самые тёмные глубины. Это было одновременно прекрасно и зловеще. Природа сама выстраивала сцену для какого-то непостижимого ритуала. В воздухе повисло напряжение, густое и осязаемое, как туман. Даже море затихло, словно затаив дыхало. Больше не было нужды в словах. Миссия, которая была далёкой целью, внезапно стала жуткой реальностью, ожидающей их в конце того серебряного пути. Минхо медленно поднялся, сбрасывая с плеч одеяло. Его лицо в лунном свете было бледным и абсолютно бесстрастным. — Пора, — сказал он, и его голос прозвучал чужим, металлическим эхом в звенящей тишине. Он протянул ей руку. Боми посмотрела на его ладонь, потом на пирс, на конец которого упиралась лунная дорожка. Сердце её бешено колотилось, а во рту пересохло. Она взяла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с такой силой, что было больно. Но в этой боли была единственная опора в этом внезапно ставшем чужим и безмолвном мире. Они сделали первый шаг по холодной гальке по направлению к каменному алтарю, навстречу своей судьбе. Их шаги по крупной гальке гремели в звенящей тишине, словно они нарушали покой древнего святилища. Каждый звук отдавался эхом в ушах Боми, сливаясь с бешеным стуком её сердца. Она шла, почти не дыша, её взгляд был прикован к концу пирса, к тому месту, где серебряная лунная дорожка упиралась в чёрную бездну. Она была полна надежды. Странной, иррациональной, пьянящей надежды. Скоро всё закончится. Они бросят эту проклятую заколку в воду, и их кошмар превратится в обычную жизнь. Жизнь, в которой Минхо будет приезжать к ней на поезде. Жизнь с его браслетом на её запястье, а может и не только. Эта мысль грела её изнутри, заставляя идти вперёд сквозь леденящий ужас, что исходил от этого места. Минхо шёл рядом. Молча. Его рука сжимала её ладонь с такой силой, что кости ныли. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к той же точке, но в его глазах не было надежды. Там была лишь абсолютная, безжалостная сосредоточенность. Лицо его напоминало маску — бледную, высеченную из мрамора в лунном свете. Он был похож на солдата, идущего на верную смерть, который уже простился со всем, что ему дорого, и теперь просто выполняет приказ. Свой собственный приказ. Они ступили на каменные плиты пирса. Поверхность под ногами сменилась с неровной гальки на шершавый, замшелый камень. Здесь было ещё тише. Даже шум прибоя куда-то отступил, словно кто-то выключил звук. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. От воды тянуло могильным холодом. Боми инстинктивно прижалась к нему, ища защиты. Он ответил на это движение — его рука на её талии сжалась ещё крепче, прижимая её к себе. Они медленно, словно сквозь густой сироп, двигались вперёд по узкой каменной косе. Лунная дорожка перед ними казалась теперь неестественно яркой, почти ослепляющей. Она вела их, как прожектор, к краю. К точке невозврата. Ещё несколько шагов. Ещё. Казалось, они шли целую вечность. И вот они достигли конца. Под ногами последняя плита пирса. Впереди только вода, пронизанная лунным светом, и бездонная, чёрная пустота за её пределами. Они стояли на самом краю мира, в эпицентре тишины, нарушаемой лишь собственным прерывистым дыханием. Минхо остановился. Он наконец повернулся к ней. Его лицо было так близко. В его глазах, казалось, бушевала буря, но ни один звук не срывался с его губ. Он смотрел на неё, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку, каждый отблеск лунного света в её глазах, навсегда. Он отпустил её руку. — Минхо? — её шёпот прозвучал хрипло и испуганно в гробовой тишине. Он не ответил. Он лишь медленно, почти церемониально, достал из кармана серебряную заколку. Журавль смотрел на них своими тёмными глазами, и в лунном свете он казался живым. Заколка в его руке казалась ледяной осколком далёкой звезды, упавшей в эту звенящую тишину. Боми смотрела на неё, и сердце её колотилось не от страха, а от предвкушения. Сейчас. Сейчас он бросит её, и этот кошмар закончится. Они повернутся, обнимутся и пойдут обратно по этому пирсу — уже не жертвами магии, а просто парнем и девушкой, которые преодолели всё. Она уже почти чувствовала вкус этой свободы на губах. Она подняла на него взгляд, чтобы поделиться этой надеждой, и слова застряли у неё в горле. Он смотрел на неё. И в его взгляде была не сосредоточенность, не решимость, а всё, что она когда-либо видела в нём, смешанное в одну невыносимую, пронзающую душу гамму. Безумная, всепоглощающая любовь. Щемящая, животная нежность. И такая бездонная, безмолвная боль, что её хватило бы на сто жизней. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз. Будто пил её образ, чтобы хватило на всю оставшуюся вечность. — Минхо? — снова прошептала она, и на этот раз в её голосе была паника. Он медленно, словно движимый неведомой силой, поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы дрожали. — Ты будешь счастлива, — его голос был тихим, но абсолютно чётким, как удар колокола в ночи. В нём не было места сомнениям. Это был не вопрос, не надежда. Это был приговор. Обещание, высеченное в камне. — Обещай мне это. Лёд пронзил её сердце. Это были не те слова, которые она ждала. — Что?.. Минхо, что ты говоришь? Мы будем счастливы вместе... Он не стал слушать. Он наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. В нём не было ни страсти, ни нежности, ни лёгкости. Он был долгим, глубоким и бесконечно горьким. Когда Минхо оторвался, в глазах у Боми стояли слёзы, но она всё ещё не понимала. Она видела только его боль и думала, что он просто боится. Он не дал ей ничего сказать. Он отступил на шаг, к самому краю пирса. Его взгляд на секунду задержался на её лице, впитывая последний образ, потом скользнул на браслет на её запястье — его браслет. — Прости, — прошептал он так тихо, что это было почти движением губ. И он разжал пальцы. Серебряный журавль кувыркнулся в воздухе, на мгновение поймав лунный свет, и бесшумно исчез в чёрной воде, прямо в начало ослепительной лунной дорожки. Наступила тишина. На одно-единственное, звенящее сердцебиение. Ничего не происходило. Минхо молча протянул ладонь к Боми, безмолвно требуя монету, без которой магия не начнётся. Девушка беспрекословно достала монету и вложила парню в руку. Тот без раздумья, одним точным движением запустил артефакт в море, вслед за заколкой. А потом мир взорвался светом, ослепительной, беззвучной белизной. Свет бил не сверху, а из-под воды, из той самой черной бездны, куда упала заколка. Он был настолько яростным и всепоглощающим, что Боми инстинктивно вскрикнула и зажмурилась, почувствовав, как ее глаза пронзает острая боль. Она изо всех сил вцепилась в руку Минхо, единственную опору в этом слепящем хаосе. Ее пальцы впились в его куртку, цепляясь за память о его тепле, о его запахе, о его последнем, горьком поцелуе. Ветер завыл, поднятый магическим взрывом, он рвал на ней одежду, срывал с губ его имя, которое она пыталась крикнуть. В ушах стоял оглушительный гул, словно все звуки мира смешались в один пронзительный, сокрушающий сознание визг. А потом всё разом прекратилось. Тишина. Глубокая, оглушительная, звенящая. Даже шум прибоя, казалось, затих. Боми медленно, опасливо приоткрыла глаза. Свет погас. Бухта снова была погружена в лунный свет, но теперь он казался тусклым, выцветшим, как будто кто-то выжег из него все краски. Она повернула голову, сердце ее бешено колотилось, переполненное дикой, безумной надеждой. Получилось. Все позади. Сейчас он обнимет меня, и мы... Минхо стоял рядом. Он смотрел на нее. Но его взгляд... это был не взгляд человека, только что пережившего магический катаклизм. Это был взгляд абсолютно трезвый, ясный и... пустой. В его темных глазах не было ни узнавания, ни любви, ни даже отголоска той адской боли, что была в них секунду назад. Он смотрел на нее так, как смотрят на незнакомца, внезапно возникшего в личном пространстве, с вежливым недоумением и легкой настороженностью. — Неужели... все... получилось? — ее собственный голос прозвучал хрипло и разбито, словно она только что пробежала марафон. Он не ответил. Вместо этого его взгляд скользнул вниз, на ее руку, все еще мертвой хваткой вцепившуюся в его куртку. Он медленно, но очень твердо, одернул руку. Его пальцы разжали ее хватку с такой безразличной силой, от которой у нее похолодело внутри. — Простите, — его голос. О, Боже, его голос! Он звучал холодно, ровно, без единой знакомой эмоциональной ноты. Это был голос Ли Ноу, айдола, дающего интервью. — Кто вы? И что я здесь делаю? Каждое слово было ударом ножа. Тысячи осколков ее сердца впились ей в грудь, вызывая физическую, удушающую боль. — Нет... — это был не крик, а выдох отчаяния, хриплый шепот, который вырвался против ее воли. — Нет, нет, нет! Минхо, это же я! Боми! Она сделала шаг к нему, и ее губы сами собой прикоснулись к его губам, ища подтверждения, ища того самого послевкусия его прощального поцелуя. И оно было: горькое, как пепел, как полынь, как самая страшная правда, которую она только сейчас начала осознавать. Последний поцелуй. Это был их последний поцелуй. Минхо резко отшатнулся. В его глазах, прежде пустых, вспыхнул самый настоящий, животный страх. Он отступил на два шага, поднял руки в защитном жесте. — Отойдите, пожалуйста! — в его голосе прозвучала паника, чистая и неконтролируемая. — Я не знаю вас! Что происходит? Где я? Почему я здесь? Он озирался по сторонам, ища спасения, пути к отступлению, и его взгляд скользил по ней, как по угрозе, как по части этого кошмара, в котором он оказался. Боми замерла на месте, парализованная. Она смотрела, как человек, которого она любила больше жизни, смотрит на нее с ужасом. Ее ноги подкосились, и она медленно, как подкошенная, опустилась на холодные, мокрые камни пирса. А он, не сводя с нее испуганного взгляда, продолжал пятиться назад, к своему спасению, к своей новой, чистой от нее реальности. Его отступление превратилось в бегство. Минхо развернулся и почти бегом бросился по каменной косе обратно к берегу, к их лагерю, к чему-то, что хоть отдаленно напоминало ему нормальность. Его силуэт растворялся в лунном свете, и с каждым его шагом в груди Боми раскрывалась новая, невыносимая пустота. Она вскочила и побежала за ним, ее ноги подкашивались, а в горле стоял ком. Она нагнала его у палатки. Он стоял на коленях, лихорадочно сгребая в рюкзак свои вещи: спальник, футболку, плед. Его движения были резкими, паническими. Увидев ее, он отпрянул, прижимая рюкзак к груди, как щит. — Отстаньте! — его голос сорвался на крик. — Я не знаю, что это за розыгрыш, но он не смешной! — Это не розыгрыш! — взмолилась она, и ее собственный голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Минхо, пожалуйста, оглянись! Мы же были вместе! Мы ставили эту палатку, мы ели у костра... Ты... ты подарил мне свой браслет! Она протянула к нему руку, на которой темнела полоска кожи. Он бросил на браслет быстрый, ничего не выражающий взгляд. — У меня нет никакого браслета, — отрезал он, и в его тоне сквозило ледяное отвращение. — И я вас в жизни не видел. Последнее, что я помню... — он замялся, и на его лице отразилось искреннее недоумение. — Я чистил зубы. У себя дома. В Сеуле. Я был в... — он с отвращением посмотрел на свою одежду, — ...в своей дурацкой пижаме. И вдруг я здесь. Пижама с единорогами. Капелька зубной пасты. Первое перемещение. У Боми перехватило дыхание. Магия не просто стерла его память, она откатила его сознание к самой исходной точке, к моменту до нее. Для него их счастливые дни просто не существовали. — Но это было больше месяца назад! — попыталась она объяснить, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Мы были вместе все эти дни! Он фыркнул — коротко, нервно, с невероятным облегчением, будто нашел логичное объяснение. — Я понял. Вы — та самая сумасшедшая сасан-фан, — он произнес это с леденящим спокойствием, доставая телефон. Его пальцы дрожали, но он с упорством тыкал в экран. — Менеджер меня предупреждал. Гипноз? Дезориентирующие препараты? Неважно. — Нет! — крикнула Боми, но он уже поднес трубку к уху. — Хён? Чан-хён, это я, слушай... — его голос дрогнул, выдавая всю глубину паники, которую он пытался скрыть. — Пожалуйста, приезжай за мной. Я не знаю, где я... Кажется, на каком-то острове. Кодже? Да... Нет, я в порядке, просто... просто забери меня. Быстро. Он отвернулся от нее, целиком уйдя в разговор, и Боми слышала, как он односложно отвечал на вопросы с того конца провода. Она стояла и смотрела на него, и беззвучные слезы текли по ее лицу, оставляя соленые дорожки на губах, которые всего несколько минут назад целовал совсем другой Минхо, тот, что любил ее. И в этот момент, словно насмехаясь над ее горем, с пирса снова ударила вспышка. На этот раз не ослепительно-белая, а приглушенная, голубоватая, как свет гниющего дерева в темноте. Минхо вздрогнул и прервал разговор, уставившись на пирс. Боми же, не в силах больше выносить его пустой, испуганный взгляд, ринулась туда. Куда угодно, лишь бы не видеть, как человек, бывший ее домом, смотрит на нее как на незнакомку и угрозу. На конце пирса, там, где они стояли всего несколько минут назад, теперь сидела согнутая пополам фигура. И этот силуэт, нелепый и знакомый, заставил ее сердце екнусть по-другому. — Господин Шин? — крикнула она, подбегая. Директор «Чхэкчхана» сидел на мокрых камнях, опираясь на руки, и хрипел, словно его легкие были набиты водой. Он судорожно ловил ртом воздух, его плечи тряслись от каждого надрывного кашля. От него пахло морской водой, старыми книгами и чем-то чужим, горьким. — Господин Шин! — Боми присела рядом, роясь в кармане и доставая бутылку с водой. — Вы... вы живы. Воды, выпейте воды. Она протянула ему бутылку. Его пальцы, холодные и слипшиеся, дрожаще обхватили ее. Он сделал несколько мелких, жадных глотков, вода стекала по его подбородку, смешиваясь с морской солью. — Бо... Боми-я? — наконец прохрипел он, поднимая на нее мутный, ничего не понимающий взгляд. Она не могла ответить. Рыдания подступали к горлу комом, смешанные из облегчения, что он жив, и всесокрушающего горя от потери Минхо. Слезы текли ручьем, беззвучные и горькие, омывая пыль и соль с ее лица. — Деточка, ну ты чего, чего плачешь? — его хриплый голос прозвучал неожиданно мягко. Он с трудом поднял руку и неуверенно потрепал ее по плечу, словно успокаивая ребенка. — Перестань. Тихо. Теперь всё будет хорошо. Он огляделся, моргая, будто только что вышел из темной комнаты на яркий свет. — Раз мы тут... — он кивнул в сторону берега, где маячила их палаткa, — ...значит, вы нашли мои подсказки. Молодцы. «Молодцы». Это слово прозвучало так по-домашнему, так нормально, что от этой нормальности у нее внутри всё оборвалось. Она сглотнула слезы, пытаясь взять себя в руки. — Но как? — ее голос сорвался на шепот. — Как так случилось? Почему он... почему он всё забыл? Как вы тут оказались? Господин Шин тяжело вздохнул, потер виски, словно пытаясь встряхнуть из памяти оставшийся туман. — Там, где я был... времени нет. Твоя бабушка была рядом со мной всё это время, она передала мне свои знания. И я понял правила, — он посмотрел на нее с безмерной жалостью. — Чтобы разрубить узел, нужно отдать что-то равноценное. Самую ценную нить. — Он кивнул в сторону одинокой фигуры на берегу. — Он отдал свою память. О тебе. Обо всех этих днях. Это была цена. Цена. Всего лишь «цена». Безликое, магическое понятие, которое стоило ей самого дорогого человека. — Бабушка? Но как вы... оказались здесь? С нами? — снова спросила она, пытаясь понять логику безумия. — Мы с ней были рядом все время. В своего рода... карманном измерении этой проклятой лавки. — Он поморщился. — А когда артефакт уничтожили, петля распустилась, и меня просто... вытолкнуло обратно в точку разрыва. Сюда. А она, судя по всему, так и осталась там, как и говорила. Он продолжал что-то говорить, объяснять тонкости магического баланса, но Боми уже почти не слышала его. Ее взгляд был прикован к берегу. Там, в свете луны, металась одинокая фигура. Ли Минхо, в панике дозванивавшийся до своего менеджера, нервно переминавшийся с ноги на ногу. Он был так близко, тот самый человек, чьи шрамы она помнила, чей смех был ей музыкой, чье дыхание она чувствовала на своей коже несколько часов назад. И в то же время бесконечно далеко. Между ними лежала не просто бухта, а целая пропасть из стертых воспоминаний и одного титанического, самоотверженного выбора, о котором знали только он да старый человек рядом с ней. Последующие часы Боми помнила как сквозь густой, тяжёлый туман, в котором плавали обрывки голосов и чужие, искажённые лица. Помнила рев мотора внедорожника, вырубившего фары на берегу. Помнила, как из него высыпали перепуганный Бан Чан и менеджер, чей голос она слышала когда-то в трубке. Их лица были бледными от гнева и страха. — Ли Ноу! Боже правый, где ты был?! — Бан Чан схватил Минхо за плечи, тряся его, а потом прижал к себе в быстром, нервном объятии. — Кто она? — менеджер тут же набросился на Боми, его взгляд буравил её, полный подозрения и ярости. — Это ты его сюда заманила? Что ты с ним сделала? Допилась до белой горячки, Минхо? Ты в своём уме? Минхо, всё ещё бледный и дрожащий, лишь покачал головой, отводя взгляд от Боми. — Я не знаю её... Просто... просто давайте уедем отсюда. Поскорее. Умоляю. И этот его голос, тихий и умоляющий, прозвучал для Боми громче любого крика. Он не защищал её. Он не вспомнил. Он просто хотел сбежать. От этого места. От неё. Именно господин Шин, ковыляющий и всё ещё слабый, встал между ней и разъярённым менеджером. — Успокойтесь, молодой человек! — его хриплый бас прозвучал неожиданно властно. — Девушка ни в чём не виновата. Это я... задержал их здесь по своим стариковским делам. Случилось недоразумение. Не уследил. — Он говорил уверенно, глядя менеджеру прямо в глаза, и в его словах была непоколебимая твердыня, за которую она могла спрятаться. Бан Чан, всё ещё не отпуская Минхо, бросил на неё последний оценивающий взгляд, полный непонимания и жалости, прежде чем затолкать его в машину. Дверь захлопнулась, навсегда отделяя её от его мира. В её памяти навсегда останется этот кадр: его профиль за тонированным стеклом, отворачивающийся от неё. Она стояла и смотрела, как фары уезжающей машины растворяются в ночи, увозя с собой обломки её сердца. Тихо стало. Осталась только она, господин Шин и холодный лунный свет над опустевшей бухтой. Он не стал говорить пустых утешительных слов. Он просто вздохнул, потрогал свою ноющую спину и сказал: — Ну-ка, помоги старику собрать это хозяйство. Ночевать тут нам незачем. Они молча свернули палатку, которую он сам так ловко ставил. Собрали вещи. Его рюкзак, его спальник, его недоеденные консервы. Каждый предмет был иглой, вонзающейся в незажившую рану. Когда всё было упаковано, господин Шин твёрдо взял её за локоть. — Поедем ко мне. Или к отцу. Тебе одной сейчас нельзя. — В его голосе не было спора. Был приказ, продиктованный заботой. — Переночуешь у отца. Под крышей. С людьми. Она лишь кивнула, не в силах возражать. Она была пустой скорлупкой, которую ветер мог унести в любую сторону. И она позволила ему вести себя по тёмной дороге к причалу, чувствуя, как ледяное онемение поднимается от кончиков пальцев к самому сердцу. Её мир сузился до размеров этой тропинки, до руки старого человека на её локте и до далёкого, недостижимого света в окне отцовского дома. Дорога назад стелилась темной лентой, мерцая под редкими фонарями. Они ехали на такси, и Боми всю дорогу молча смотрела в окно. Не на мелькающие огни, а в черное небо, где висела та самая луна — холодная, совершенная и безразличная. Полнолуние. Оно больше не было символом магии и надежды. Оно стало памятником. Надгробием на могиле ее любви. На остров они с Минхо неспешно добирались на пароме, надеясь на светлое будущее, а обратно она с господином Шином уже уезжала по скоростной трассе, мечтая оставить позади все воспоминания и всю боль. Ее мысли кружились, как осенние листья в вихре, бесконечно прокручивая одни и те же кадры: его рука, сжимающая ее ладонь на пирсе; его глаза, полные слез и решимости, когда он говорил: «Ты будешь счастлива»; пустота в его взгляде, когда он отдернул руку. И этот последний поцелуй... горький, как полынь, как яд. Поцелуй-прощание, который она, дура, приняла за начало. Она сжимала на коленях его браслет. Потёртая кожа всё ещё хранила едва уловимый отзвук его запаха. Теперь это была не реликвия любви, а улика преступления. Преступления, которое он совершил над самим собой. Ради неё. «Да, он прав, лучше уж к отцу». Мысль пронеслась с кристальной ясностью. Вернуться в свою квартиру? В ту самую, где на полу всё ещё могла валяться его футболка, где в стакане стояла его зубная щётка, где её диван хранил вмятину от его тела... Нет. Это было бы выше её сил. Это было бы медленным самоубийством. Её собственная квартира, её крепость, внезапно превратилась в склеп, набитый призраками. А у отца... у отца пахло жареным рисом и стабильностью. Там были стены, которые помнили её счастливое детство, а не её недолгое, сгоревшее счастье. Там был человек, который любил её просто за то, что она есть, а не за то, что она была готова ради него отдать. Господин Шин сидел рядом, тяжело дыша и глядя в своё окно. Он не лез с расспросами, за что она была ему безмерно благодарна. Его молчаливое присутствие было единственным якорем в этом море горя. Такси свернуло с магистрали на мост, соединяющий Кодже с большой землей. Боми на мгновение отвела взгляд от луны и посмотрела вниз, на черную, безразличную воду, рассекаемую огнями моста. Где-то там, в этих глубинах, лежал серебряный журавль. Исполнитель желаний и разрушитель судеб. Она закрыла глаза, чувствуя, как такси выезжает на другую сторону, увозя её прочь от алтаря её разбитого сердца. Впереди был лишь отец и долгая, беспросветная ночь, в которой ей предстояло научиться дышать заново. Дорога до отцовского дома промелькнула в одно сплошное, беззвучное пятно. Боми механически вышла из такси, механически поблагодарила господина Шина, который с отеческой тревогой смотрел ей вслед, и механически поднялась по знакомым ступенькам. Её пальцы сами нашли ключ в кармане. В голове был густой, ватный туман, сквозь который не пробивалось ни одной связной мысли. Только обрывки: «пустой взгляд», «я вас не знаю», «просто давайте уедем». Она повернула ключ в замке и толкнула дверь. И замерла на пороге. Из гостиной доносился смех. Знакомый, переливчатый, тот самый, что она слышала только в самых сокровенных, уже подернутых дымкой детских воспоминаниях. Он был таким же звонким, беззаботным, живым. Галлюцинация, — отрешенно подумала она. Срыв. Мозг не выдерживает и включает защиту. Она сделала шаг внутрь, потом другой. Её ноги несли её сами, ведомые этим призрачным звуком. Она застыла в дверном проеме гостиной. И мир рухнул окончательно. На диване сидел её отец. И он... рыдал. Но это были не слезы горя. Его могучие плечи тряслись от счастливых, сдавленных рыданий, а лицо было залито улыбкой, которую она не видела много-много лет. И его обнимала... она. Лим Соён. Её мама. Не призрак. Не тень. Плотская, реальная. Чуть постаревшая, с парой новых морщинок у глаз, но та самая. Её волосы, её улыбка, её руки, обвившие шею отца. — Боми-я! Доченька моя! Мама увидела её первой. Она вскрикнула, легко вскочила с дивана и побежала к ней, её лицо сияло счастливыми, чистыми слезами. Боми стояла как вкопанная. Она не чувствовала ног, не чувствовала рук. Она была просто сознанием, запертым в парализованном теле, которое наблюдало за невозможным. Это... чудо. Это... цена. Две мысли столкнулись в её мозгу с оглушительным грохотом. Мама обняла её, прижала к себе. Она пахла солнцем, духами и чем-то неуловимо родным, забытым. Это объятие было настоящим, тёплым, живым. — Она вернулась! — всхлипывал отец, подходя к ним и обнимая обеих, его голос дрожал от неподдельного, безграничного счастья. — Сегодня ночью... просто вошла в дверь! Говорит, что всё помнит, что всё хорошо! Это же чудо, Боми-я! Чудо! Боми не могла пошевелиться. Она стояла в центре этого круга семейного счастья, этого воплощения её самой заветной, самой несбыточной мечты. Её мама была жива. Её отец был счастлив. И её сердце... её сердце было разорвано на тысячу окровавленных осколков. Она медленно подняла руку и посмотрела на потёртый кожаный браслет на своём запястье. Талисман, часть его души, которую он ей оставил. «Ты будешь счастлива. Обещай мне это». Теперь она поняла. Поняла всё. Он не просто стёр её из своей памяти. Он купил это чудо. Он обменял их любовь, их общее будущее, все их «добрые утра» и «спокойной ночи» на это — на воскресшую маму, на сияющие глаза отца. Она получила всё, о чём когда-либо молила судьбу. И потеряла единственное, без чего всё это не имело смысла. Тихий, прерывистый стон вырвался из её груди. Она не могла плакать. Слёзы просто текли по её лицу сами, беззвучные и бесконечные, капая на кожу браслета. — Дочка? Что ты? — обеспокоенно прошептала мама, гладя её по волосам. Боми не смогла ответить. Она могла только стоять, разрываясь между двумя безднами: бездной обретения и бездной потери. Её величайшее счастье стало её величайшим наказанием. И она была единственной, кто знал настоящую цену этого чуда. Мама обняла её, прижала к себе. И это объятие было не просто жестом. Оно было наполнено тысячей забытых ощущений. Она пахла не призраком и не памятью. Она пахла собой — ландышами и чем-то горьковатым, полынным, тем самыми духами, флакон которых так и стоял на её туалетном столике все эти годы. И под этим тёплый, живой запах кожи, знакомый до слёз, запах, который Боми бессознательно искала в объятиях всех людей и не находила. Её смех, когда она отстранилась, чтобы посмотреть на дочь, был тем самым переливчатым, грудным смехом, который Боми пыталась воспроизвести в детстве, перед зеркалом. И её голос... он был не таким, как на старой записи. Он был глубже, живее, в нём появились новые, бархатные нотки, но основа осталась той же — медовой, убаюкивающей. Её руки на щеках Боми были не холодными призрачными ладонями. Они были тёплыми, живыми, на одной из них Боми ощутила маленький, знакомый шрам от ожога о сковороду, который мама получила, когда пекла её любимые блинчики на её третий день рождения. — Доченька моя, — повторяла мама, и её глаза, такие же разноцветные, как у Боми, сияли, плавая в счастливых слезах. — Какая же ты стала... Какая красавица... — Она отстранилась, чтобы разглядеть её, и её пальцы дрожали, перебирая розовые пряди Боми. — И волосы... розовые... — она рассмеялась сквозь слёзы, и это был самый прекрасный звук на свете. — Папа говорил, что ты работаешь в книжной... в нашей лавке? Правда? Каждое слово было гвоздём в сердце Боми. Это была не сказка. Это была явь. Самые простые, самые бытовые вопросы, о которых она мечтала услышать всю жизнь. Отец, не в силах вымолвить ни слова, просто стоял рядом и гладил её по спине, а его могучие плечи всё ещё вздрагивали от счастливых рыданий. В его глазах читалось одно: «Всё хорошо. Наша мама дома». И всё это, было куплено ценой пустого, испуганного взгляда человека на берегу. Ценой его последнего поцелуя. Ценой его памяти о ней. Боми стояла, разрываясь между двумя реальностями. В одной — тёплые руки матери на её щеках, счастливые слезы отца, запах дома и детства. В другой — леденящий ветер на пирсе, фары уезжающей машины и кожаный браслет на запястье, который жёг её кожу, как раскалённое железо.