Мышонок

      Феофан ощущал себя так, будто он в этой лаборатории гнил. Ему приходилось спать на кушетке, укрываться тонким халатом и простирывать вещи вручную под тоненькой струйкой воды в подобии ванной комнаты. Он даже гадать не хотел, каким образом тут выживал Дотторе. Они пересекались только раз в день. И то, если звезды сходились. За окном метель то бушевала, то успокаивалась. Казалось, что в этом месте солнечный свет был под запретом. Две недели прошли как в заточении.       Средь множества бумаг можно было ногу сломить. Половина из них была написана на древних, уже вымерших языках. Сначала Феофан даже не поверил глазам, когда их увидел — подумал, что причудилось. Но нет. Он ел безвкусную пищу, пил воду с привкусом земли и мирился с болью в шее от неудобного положения во сне. Его раны начинали ныть, если температура за окном падала. В конце концов, он решил, что достоин чего-то большего, чем уже имел.

***

      Дотторе вводил данные в компьютер, собранный только при помощи старых записей, сохранившихся от разрушенной Каэнри’ах. Голубой свет монитора бил по чувствительным глазам. Клавиатура размеренно щелкала от каждого нажатия. Данные… Строчка за строчкой. Кропотливая работа. Рядом с этой лабораторией находился весьма мощный источник артерий земли, над которым и проводились исследования. Волны, исходящие из земли, были достаточно нестабильными. Приходилось выбирать дни для коротких вылазок, но редко получалось выудить нужные показатели. То артерии утихали, то бушевала непогода. Источником непогоды буйные артерии и являлись.       Последняя строчка приближалась к завершению. Дотторе нажал на клавишу с точкой, и… Свет погас. Тьма захватила его в свои объятия. Волна гнева накрыла Дотторе. Ничего не могло сохраниться. С тяжелым вздохом он поднялся со своего места, размял шею и направился по темному коридору к трансформатору. В этой лаборатории слишком часто происходили скачки напряжения. В прошлый раз, когда его новый подчиненный в лице Феофана прибыл, случился скачок небывалой мощности. Дотторе натянул на глаза маску, и во тьме стали видны очертания предметов.       Идти пришлось недолго. Коридор был пуст. В углах клубилась пыль. Старая плитка скрипела от каждого шага. Дотторе добрался до трансформатора, вернул назад вылетевшие рычаги, и… Те снова взметнулись вверх, выбивая электричество. Где-то коротило.

***

      Пар поднимался вверх. Эта ванна использовалась для складирования в нее частей препаратов. Выглядела она скверно, но Феофан вычистил ее настолько, насколько смог, пока шла холодная вода. Затем он нашел два кипятильника, с помощью которых Дотторе при нем разогревал воду для чая. Много ума не требовалось, чтобы подключить их к сети. И, казалось, все шло прекрасно, пока не померк свет.       Эта ванная комната была крохотной. В одной из немногочисленных палат она была островком спасения и спокойствия. Кончиками пальцев Феофан коснулся горячей воды. Ему было совершенно все равно на то, что Дотторе будет на него, скорее всего, орать — хоть он еще и не повышал голоса. Феофан рассортировал ему документы столетней давности, оттого и заслуживал немного отдыха.       Не успел он полностью залезть в воду, как дверь распахнулась. Ударилась с грохотом о стену. Было темно, но и без того ясно, кто же пришел по его душу. Феофан опустился в ванну, сделал глубокий вдох и улыбнулся. Если он и планировал умереть, то хотя бы в комфорте. — Феофан Сергеевич, — елейным голосом зазвучала угроза из темноты. Чужие руки обхватили бортик ванны. — Не соизволишь ли сказать, как ты до такого додумался?       Опустившись чуть ниже, Феофан запрокинул ногу на ногу и повел рукой по бортику, пока не обнаружил чужие пальцы. Холодные. Напряженные. — Дотторе, я лишь взял то, что мне положено — капельку тепла и расслабления, — ответил непринужденно Феофан. — Вы, может быть, и привыкли находиться в сырых подвалах и умываться холодной водой из-под ржавого крана, но моя нежная кожа не может терпеть такого издевательства над собой.       Его пальцы схватили. Больно. Дотторе боролся с желанием сломать их заново. Но улыбка не сошла с лица Феофана. Он склонил голову набок, открывая шею, словно подставляя ее под удар клинка палача. Весьма справедливо Дотторе считал его наглым. — Твоя нежная кожа может поучаствовать в эксперименте, — тяжелым голосом произнес Дотторе, сжимая пальцы еще крепче в хватке. — Раз тебе так нравятся кипятильники… — Прошу, не запугивайте меня подобной банальщиной, — засмеялся Феофан. Он чуть повернулся на бок, чтобы накрыть чужую руку своей сверху. И посмотрел прямо туда, где должны были находиться глаза Дотторе. — Я мало чего уже боюсь. — Не так давно я нашел тебя, забившимся в угол, — напомнил Дотторе. Феофан прищурился. Он потянул руку Дотторе ниже, опуская ее вместе со своими в горячую воду. — Я был в крайне уязвимом положении, — прошептал Феофан. — Приятная водичка, не правда ли? — Твоя приятная водичка стоила мне десятичасовой работы.       Через маску Дотторе увидел, как Феофан приподнялся. Зашумела вода. Она плавно перетекала, сопротивляясь движению. Взгляд чужих глаз так и не отрывался от Дотторе. Хватка сама собой ослабла. Феофан коснулся ладонью лица Дотторе. Обжег щеку жаром. И зажал в пальцах маску. — Ох… Доктор… — продолжал шептать Феофан. — Могу лишь попросить прощения.       Дотторе ощутил что-то неладное. Перед глазами все потемнело в мгновение. Маска пропала с лица, а за руку резко дернули, вынуждая повалиться в ванну наполовину. Слишком ловко для человека, что сидел в последнее время в кресле, Феофан перемахнул через него и босыми ногами побежал по холодному полу, напоследок хлопнув дверью.

***

      Феофан не собирался быть клерком на побегушках. И не собирался становиться подопытной крысой, коей его и представили перед Зандиком. Он поспешно надевал на себя единственные имеющиеся вещи. Залезал с сырой кожей в колючий свитер и теплые носки. Одежда стопорилась. Собиралась гармошкой, препятствуя нормальному одеванию. Время поджимало. Кое-как Феофан накинул на себя пальто и побежал в сторону выхода.       Ему повезло. Утром он видел, что Дотторе не закрыл за собой дверь, когда рядовые Фатуи организовывали доставку замороженного провианта. Дверь наружу распахнулась. На улице снова было темно. Феофан бежал по снегу, ориентируясь на нечеткое изображение, получаемое через маску Дотторе. Тот носил ее только тогда, когда требовалась точность. Или тогда, когда выбивало электричество.       Вокруг были поля. Пустые. Только за лабораторией находился вход в густой лес. Феофан решил выбрать поле. Он бежал по высоким сугробам, утопая в них по пояс. Если повезет, Дотторе не успеет его догнать. Впереди маячила новая жизнь. Без долгов, без побоев, без вероятности превратиться в кусок мяса. Нужно было бежать туда, где не существовало Фатуи. Где можно было слиться с толпой.       Сугробы оставляли комья снега на пальто. Забивали холодом сапоги и мочили теплые носки через обувь. Маска пошла рябью. Поднялся ветер. Сильный, порывистый, не дающий нормально дышать. Феофан чувствовал, как его покидали силы. Он был игроком, и он поставил все на этот побег. У него была только его жизнь. И больше ничего.       Пальцы начинали неметь. И на руках, и на ногах. Шея от задувающего ветра и снежинок горела. Глаза даже под маской начинали слезиться. Снять ее — ничего не видно. Феофан пробирался вперед, проклиная свою неудачливость. Проклиная все свое существование.       Нога обо что-то запнулась. Феофан упал вперед и покатился вниз. Куда-то в белую кашу, что начинало наметать. Сил становилось все меньше. Ноги и руки не слушались. Частое дыхание обжигало. Снежинки будто резали кожу. Феофан поставил все.       И проиграл.

***

      Он не был бессердечным, как многие думали. За то время, что Феофан был в лаборатории, Дотторе успел к нему по-своему привязаться. Хотя бы из-за того, что ощущение хоть кого-то живого рядом скрашивало одиночество. Редкие реплики Векселя иной раз веселили. Сверху поступил указ: держать его в лаборатории. Зачем? Не объясняли. Только потребовали следить.       Затевалась метель, а глупый Феофан рванул на улицу. Кое-как на ощупь Дотторе удалось добраться до выхода из лаборатории. Он вытянул из шкафа рядом масляный фонарь, взял рюкзак, что носил с собой на маленькие вылазки, и пошел по проторенной чужим телом колее. Не потребовалось слишком много времени, чтобы среди сугробов обнаружить черно-серое пятно. Снег уже наполовину замел чужое тело. — Хорошо было бы оставить тебя будущим палеонтологам, — усмехнулся Дотторе.       Он перевернул Феофана на спину. Ресницы покрылись инеем. Резкий рывок за руки позволил подхватить тело и забросить его на спину. Чужой вес противно надавил на позвоночник. Дотторе проклинал тот день, когда Феофан появился в этом месте, по-настоящему забытом богами.       Дорога назад казалась тяжелее. Ноги проваливались в снег. Мышцы тянуло. Феофан пытался свалиться снова в сугроб, будучи без сознания и поддаваясь порывам ветра. Дотторе положил его в холле. Забрал свою маску и направился вновь включать свет в лаборатории.       Лампы замерцали. Тело переместили на кушетку. Грудь медленно вздымалась при вдохах. Легко Дотторе раздевал его, отбрасывал в сторону ненужные мокрые вещи. Светлые брови свелись к переносице. Кожа была покрыта шрамами, едва ли не через каждый десяток сантиметров. Некоторые из них были совсем свежими. В отчете из главной лаборатории значилось, что Зандик проводил операцию. Но не было описано такое поле битвы на чужом теле. Многие следы были старыми. Для двадцатилетнего юноши, не бывшим воином, это казалось странностью. Но Дотторе отбросил ненужные мысли и принялся приводить чужой организм в порядок. Пальцы Феофану еще бы пригодились.

***

      Вот уже десяток минут Феофан рассматривал свои руки. Они плохо двигались из-за многочисленных бандажей. В комнате, где он обычно спал, стоял обогреватель. Тело было укрыто хирургической простыней и лабораторным халатом. В голове стоял туман. — Сочувствую, Феофан Сергеевич, — усмехнулся Дотторе, сидя на стуле рядом с койкой. — Побег не удался. — Разве же это побег? — спросил Феофан. — Легкая прогулка под луной.       Дотторе сделал глубокий вдох. Он закинул ногу на ногу, склонил голову набок. Феофан поджал губы. Слишком тихо. — Не знаю, что ты успел себе надумать, но ты здесь не заложник, — спокойно заговорил Дотторе. Будто разжевывал кашу для ребенка. — Будь паинькой, и скоро, может быть, ты отсюда сможешь уехать. — Я сижу под землей, будучи на привязи. Рядом со мной ходит подобие человека, — Феофан прищурился, и Дотторе оскалился, — и заявляет, что я не заложник. Можете не говорить, что Вы — человек. Люди в таких условиях не живут. А тот Зандик, с которым мне удалось повстречаться, не имеет острых зубов. — Тем не менее, мое отношение к тебе более человечно, чем то, что могут предложить люди, подразумевающиеся в привычном понимании, — развел руками Дотторе. — Я предлагаю честный обмен. Твоя история на мою.       В его словах не было скрытого подтекста. Феофан снова был прикован на некоторое время к постели — и еще больше он был прикован к этому месту. Единственное существо, с которым он мог взаимодействовать, находилось рядом с ним. И, возможно, следовало проявить чуть больше учтивости. Жизнь учила его не трепать языком лишний раз, но здесь… Никто не говорил, что он не может соврать. — Идет, — ответил Феофан, отводя взгляд. — Я… — в горле встал ком. Все же... Он хотел бы врать. Так, как никогда. Но что-то будто не позволяло ему этого делать. — Давай начну я, — предложил Дотторе. — Не нужно быть медиумом, чтобы понять, какая борьба разворачивается внутри твоей головы. — Он пересел ближе, почти вплотную к койке. — Я нахожусь в тех же условиях, что и ты. Меня тоже сослали сюда, но лишь для исследований. У меня не было детства. И не было юности. Я появился сразу таким. — Ты — создание Бездны? — нахмурился Феофан. — Нет, — засмеялся Дотторе. — Зандик создал меня недавно. Я — часть его души, не оправдавшая ожиданий. — Он взял Феофана за руку, отчего тот тихо зашипел. — И теперь от меня ждут великих свершений. — Грустно, наверно, быть лишь частью кого-то, — предположил Феофан. Бандаж медленно покидал его руку. На свет показалась красная облезшая кожа. — Ох… — За каждое глупое действие приходится платить. Не тебе ли знать об этом? — продолжил Дотторе. Спокойно. Тихо. Рокочущим голосом, что одновременно убаюкивал и наводил страх. — Ты получил ожоги. Пусть не от кипятильника, но от холода. — Какое же глупое действие совершил ты? — прошептал Феофан.       Дотторе прикрыл глаза. Он провел пальцами по покрасневшей коже, потянулся к подносу на тумбе у койки. В его руках оказалась мазь. Вонючая. Склизкая. Холодная. Она легла на кожу, отчего Феофан поморщился. Медленно Дотторе втирал ее, перекрывая облезшие чешуйки. — Повздорил с Зандиком, — коротко ответил он, не вдаваясь в подробности. — Расскажи теперь ты свою историю.       Несколько мгновений Феофан просто смотрел на то, как по его руке распределяли мазь. Та переливалась под светом ламп. Оставалась полупрозрачными разводами. Протянулись белоснежные бинты, нужные только для того, чтобы защитить пострадавшую кожу от случайных повреждений. — Родители выкинули меня из дома, когда мне было пять, — тихо начал Феофан. Дотторе внимательно его слушал. Феофан протянул ему вторую руку. — Пришлось учиться изворачиваться. Переоценил себя. От уличных краж и игры в наперстки прыгнул до идеи личного дела. Прогорел. И вот я здесь. — Уличной крысой тебя назвать сложно, — заметил Дотторе. Он промазал и вторую руку. — Крысы атакуют свирепо. — О, а я на свирепого не похож? — засмеялся Феофан. — Что ты… — улыбнулся Дотторе. — Ты больше похож на мышь. Тебе больше подходит оборона, а не нападение. Ты крайне плох в этом. — Спасибо, я запомню, — беззлобно фыркнул Феофан. — Мышки нежные и требуют бережного обращения. Вкусной питательной еды, тепла и уютной норки. — Можешь требовать, — пожал плечами Дотторе. — Но жить с тем, что имеем. — Какая печаль… Развейте хотя бы мою скуку, доктор. Иначе тоска меня совсем одолеет, и следующий побег окончится хуже этого.       Наглость. Дотторе не собирался идти у него на поводу. Было бы логичнее передать отчет в главную лабораторию и осветить эту ситуацию. Но не хотелось. Дотторе смерил Феофана взглядом, встретился с его фиолетовыми глазами и сделал глубокий вдох. Видимо, Зандик решил наказать их обоих за проступки.

***

— Прошу прощения, — неубедительно сказал Феофан.       На полу бесформенной лужей разлился реактив. В розовой жидкости валялись осколки битой колбы. Дотторе постарался сдержать себя в руках. — Руки плохо работают. То переломы… То обморожение… — произнес Феофан.       Как же явно он проверял границы дозволенного. Дотторе бросил ему тряпку и веник с совком. Последствия Феофан должен был убирать самостоятельно. Но одним разом все не ограничилось, и вот уже вторая колба разлетелась о кафель. Глаза Феофана горели огоньком. — Еще один эпизод, и ты будешь собирать реактив с пола языком, — процедил сквозь зубы Дотторе.       Второй день Феофан помогал ему проводить эксперимент над собранными образцами растений в эпицентре излияния артерий земли. И второй день у Дотторе дергался глаз. Либо Феофан хотел ссылки в другое место, либо хотел умереть самым болезненным способом.       Стекло звякнуло о пол. Феофан порывисто выдохнул, когда его прижали к столу. Огонь в глазах стал более различим. Дотторе был бы не против перерезать ему горло. Да только полы не хотелось мыть. Он перехватил Феофана за руки, но заметил, что те и правда подрагивали. — Могу отрезать эти и пришить новые. Но не жалуйся, если не подойдут по цвету, — прошипел Дотторе. Феофан прищурился. — Не буду. Научи меня работать правильно, — прошептал Феофан. — Я лишь подношу тебе эти стекляшки. Чем это отличается от перебирания бумаг?       Вероятно, Феофан сошел с ума. Он лез в самое пекло. Его бы никто не стал искать, если бы Дотторе пустил его на фарш. Но тот точно сомневался в резонности данного действия. Феофан улыбнулся, опустил взгляд. И Дотторе все же немного оттаял.       Весь последующий вечер Дотторе объяснял ему основы. Разницу между колбами, мензурками, стаканами… Феофан честно его слушал. Но больше ему нравилось наблюдать, как от реактивов начинали меняться цвета образцов растений. Некоторые из них выдали интересную реакцию — загорелись.       Дни потекли друг за другом своим чередом. Феофан теперь не просто сидел за макулатурой, но и некоторые вещи объяснял Дотторе. Помогал составлять смету на следующий заказ. Деньги считать его научила улица, а большего и не требовалось. Взамен Дотторе учил его самым азам алхимии и биологии.       Клетки растений — чаще всего угловатой формы. Зеленого цвета, красного или оранжевого, в зависимости от пигмента. Внутри находятся органоиды — маленькие органы. Сахар в виде крахмальных зерен, что от йода становятся фиолетовыми, если их выцедить. Соль вытягивает из клеток воду… Вода притягивает к себе соль… Артерии меняют структуру клеток, заставляя их работать неправильно…       Документы все имеют разные стили, но им нужен официально-деловой. Расстояние меж строками должно быть одинаковым. Все цифры должны дублироваться письменно. Документы составляются минимум в двух экземплярах. Сургуч должен быть качественным. Чернила пишут лучше, если их немного подогреть.       Настроение поднимается, если по углам не лежит клубами пыль, а лампы светят ярче, если не включать их по всей лаборатории разом. Горячая вода помогает сосудам работать правильнее, а холодная снимает отеки, но только на время и далеко не всегда. Пища вкуснее, если ее правильно готовить и размораживать. Одежда не пахнет реактивами, если ее почаще стирать.       Неделя… Другая… Следующая… Феофан ловил себя на мысли, что ему становилось все комфортнее. Он предупреждал Дотторе о том, что собирался принять ванну, и на компьютере тут же все документы начинали сохраняться в ускоренном режиме. Дотторе говорил, что срочно требуются записи какого-то там древнего года, и Феофан их выуживал из нужной папки. — Дорогуша, постойте, — мягко звал Феофан рядового Фатуи, когда тот собирался уже прыгать в повозку. Он всучил ему в руки стопку документов и широко улыбнулся. — Это наш срочный запрос. Будьте любезны, привезите это в следующий раз. Иначе мы сожжем здесь все дотла.       Сжигать никто ничего не планировал. Но Феофан не был бы собой, если бы не проверял чужие границы почаще. Вечерами он сидел вместе с Дотторе на маленькой кухне, пил чай, больше напоминавший воду, и жаловался. — Ох… Нужно затребовать новую теплую одежду. Одеяла, средства для гигиены… — Феофан показательно хмурился. — Ни в какие рамки ведь не лезет! — Мне даже интересно, как ты сумел избаловаться, будучи буквально на окраине Снежной, — смеялся Дотторе, пригубливая чай.       Вообще, он чай до этого не особо пил. Только иногда, для того, чтобы согреться чем-то, кроме воды. Но с появлением Феофана чай приходилось пить чаще. Кипятильник работал на износ. — Дорогой мой, я в праве требовать для себя приемлемых условий, — напомнил Феофан, тут же прикладывая руку к сердцу. — Я ведь не собираюсь работать за «спасибо», которое мне никто никогда не скажет. — Тебе могу сказать это я, — прищурился Дотторе. — Так говори, — отзеркалил его выражение лица Феофан. — Нет.       Феофан засмеялся. Между ними складывались весьма приемлемые отношения. Дотторе выслушивал жалобы Феофана, а тот слушал чужую ругань, когда что-то не получалось, и приходилось топать за новыми образцами в чащу леса по сугробам. Их мнения зачастую сходились. Боги — ублюдки. Селестия — да падет она в Пепельное море. Налоги — ужас. Глаза богов — побрякушки. — Неужели мое желание и мои стремления не были настолько сильны? — шептал Феофан, сидя на полу в кабинете Дотторе, когда печаль захлестнула его. — Боги слепы. — А ты корыстен, — отвечал ему Дотторе, отворачиваясь, чтобы не видеть этой картины. — Боги не дают своих благословений тем, чьи мотивы нечисты. Ты хотел денег. — А ты хотел знаний.

***

      Снаружи было ужасно холодно. Метель разгулялась. Брезент палатки трепался от ветра, грозясь разорваться. Но внутри от лампы было тепло. Угроза сработала, и наконец можно было не бежать за образцами, сломя голову. Не прыгать по сугробам. Под еловыми ветвями снег налетал не так активно. Феофан кутался в легкий, но очень пушистый и мягкий плед, смотрел в записи в блокноте. — На следующий месяц нужно заказать что-то кроме тушенки, — фыркнул он, перелистывая на следующую страницу.       Во второй руке у него была банка. Горячая. Приятная. С закатанным в нее супом. Они и не рассчитывали, что удастся вернуться до рассвета. Рядом был Дотторе. Разморенный от дороги и внезапного уюта. Феофан прикончил содержимое банки, отставил ее в сторону и уставился на Дотторе. Тот клевал носом. На губы сама по себе напросилась улыбка.       Феофан вытянул ногу в шерстяном носке из-под своего пледа, чтобы коснуться ноги Дотторе. Тот лениво посмотрел на него. Пальцами Феофан забрался под его носок. — Я выгоню тебя из палатки, — произнес Дотторе. — У тебя рука не поднимется, — засмеялся Феофан, продолжая допекать своего товарища. — Зато поднимется нога, — ответил Дотторе, отстраняясь.       Его угрозы были пустыми. Злой снаружи и достаточно хороший внутри, если так можно было назвать часть души Зандика, который резал людей. По крайней мере, Феофан его не боялся. Он придвинулся ближе, снова полез в чужой носок. Ему хотелось немного расслабиться. И понервнировать Дотторе. Когда он сделал легкий рывок и прижал Феофана к полу палатки, тот сделал глубокий вдох. — Ох… Дорогой мой доктор… Неприлично ведь себя так вести. Люди могут невесть что подумать, — прошептал Феофан, даже не сопротивляясь. — Прямое нападение. — Ты можешь честно говорить, что тебе скучно, — напомнил ему Дотторе. — Но я тебе не клоун. — Да. У клоунов шутки смешные.       Феофан сам напросился. Дотторе с совершенно каменным лицом спустился одной рукой к чужим ребрам и принялся щекотать их, чем вызвал громкий смех. Феофан высвободил одну руку из захвата, уперся ей в плечо и попытался оттолкнуть от себя Дотторе, и тот прекратил. Алые глаза были чуть сощурены. Беззлобно. — Какое бесстыдство, — на выдохе произнес Феофан.       Он сам нарушил их границы этим вечером. На улице была метель. От одного только ее воя можно было вздрогнуть. Дотторе потушил лампу, тьма заполонила палатку. Феофан снова громко выдохнул, но от того, что в этот раз на его груди умостилась чужая тяжелая голова. Сердце больно ударилось о грудину. Руки сами легли на острые лопатки и повели ниже. — Ты потерял свой смысл жизни, Феофан? — зазвучал рокочущий голос. — Да… — честно ответил тот. — В тот день, когда прогорел. — Если вернешься в город, не нарывайся, как делаешь здесь. Меня или Зандика может не оказаться рядом, когда тебе снова попытаются отбить почки, — продолжил Дотторе. Он прижимался ухом к чужой груди. — Я веду так себя только с вами, — усмехнулся Феофан. — Вы позволяете.       Пальцы зарылись в светлые волосы на затылке. Короткие. Совсем не мягкие. Частые пары при опытах сгубили их. Местами они уже становились не просто светлыми, а голубоватыми. Феофан перебирал их осторожно, не оттягивая лишний раз. Но из-за мехового капюшона они спутались, и теперь приходилось их немного распускать. Ближе к макушке и ко лбу они становились длиннее.       Температура в палатке словно начала снижаться, но под пледом и чужим телом холод не мог добраться до нежной кожи. — Ты тоже позволяешь, — тихо сказал Дотторе. — Конечно. Кто не позволит острозубому монстру ластиться к себе? — засмеялся утробно Феофан, зачесывая длинную прядь за ухо. — Особенно, если монстр не кусается. — Только лишь, потому что монстр использует тебя как грелку, — полусонно пробормотал Дотторе.