Чувства против воли: клюшка и конёк

Хван Хенджин, обычно узнающий всё о районе, школе и разных сплетнях и слухах, узнал о новеньком самым последним. Это было нелепо, даже немного обидно, ведь Хван всегда всё знал и был в курсе событий, а тут вдруг промах. И всё потому, что накануне были разборки с соседним районом: вчера вечером соседняя группировка «Черкизон» решила наехать на территорию их «Универсама», и пришлось объяснять вежливым, но твёрдым языком кулаков, кто здесь хозяин. Хенджин пришёл в школу с разбитым костяшками, новой ссадиной на скуле, которая скоро, наверное, станет небольшим шрамиком, и диким желанием спать. Ну, или убивать. Что первое представится. И вот он стоял у столовой, прислонившись плечом к стене и лениво жуя резинку, когда краем уха услышал возню. За соседним столом сидели двое ботанов в очках из параллельного 11 «А». Они перешёптывались, но Хенджин слышал их также отчетливо, как если бы они говорили в полголоса. Слух его никогда не подводил, и сейчас он очень пригодился. — Ты видел его сегодня? Просто… это нереально. Как он вообще может так выглядить? — воодушевлённо начал один из них. — Да ну, бред. Это какой-то фотошоп в реальной жизни. — А говорят, он фигурист. Профессиональный, и из богатой семьи. — Ли Феликс, кажется. Раз богатый, значит, в нашем районе надолго не задержится. А ещё и слишком красивый, даже не верится, что он будет учиться в нашем классе! «Слишком красивый?» Хван отлепился от стены и тяжелой, вальяжной походкой — той самой, от которой у девчонок подкашивались колени, а у нормальных пацанов возникало желание перейти на другую сторону улицы — направился к их столу. Достаточно было просто приблизиться. Тень от его фигуры легла на стол, ботаны подняли головы и одновременно побелели, словно кто-то выключил румянец с их щёк. — Эу, — голос Хенджина звучал низко и лениво. Желание спать сейчас было намного больше, чем желание прописать рандомному ботану в нос. — Чё за новенький? — Мы не знаем… ну, вроде Ли Феликс. Типа, мажор. — Мажор, значит? — Хенджин хмыкнул и отвесил обоим по лёгкому, почти отеческому подзатыльнику. — Чтоб без сплетен. Не люблю. Ботаны пулей вылетели из-за стола, позабыв даже свои чёрные рюкзаки, забитые учебниками под столом. А Хенджин остался стоять, переваривая информацию. Мажор. Это слово в его лексиконе всегда шло в паре со словом «проблема». Он не любил богатеньких с самого детства, с момента как те мальчики в чистых курточках и на дорогих машинах их отцов обходили его двор стороной, глядя на него, будто он грязь под подошвой. Сейчас Хенджин не был тем сопляком, который даёт себя в обиду, но осадок остался. «Ли Феликс, — повторил он про себя. — Ли, блять, Феликс. Звучит как название какого-нибудь лака для волос». Он представил, как завтра в школу войдёт очередной павлин с высоко поднятым носом, в шмотках за месячную выручку «Универсама» и с брезгливым выражением на холёной морде, и от этого представления внутри закипало что-то тёмное и вязкое. Если так и будет, новенького надо ставить на место сразу, чтобы не зазнавался, чтобы знал, чей тут район. Ну, богатый, и что? Как его вообще в их-то край занесло? — Хёндж, ты завис. Голос вернул его в реальность, Хенджин обернулся, и позади стояли они. Вся Свита в полном составе. Их было шестеро — Хенджин седьмой. Семь человек, которых боялась не только школа, но и половина районов их города. Семь имён, которые звучали как приговор. Ли Минхо — его правая рука, лучший друг с пелёнок, человек, с которым они прошли и первую драку, и первый лед на хоккейной коробке, и первый… в общем, всё первое. На районе кликуется «Мясник». Минхо понимал его без слов, часто даже без взгляда, и Хенджин очень ценил это в нём. Рядом Со Чанбин и Бан Чан, «мышцы» компании. Первый — крупный парень, на районе кликуемый «Медведь». Может одним видом заставить врага забыть, зачем он пришёл; но такой добрый, просто не верится! Любит свою бабушку больше всех на свете, и очень часто рассказывает истории, связанные с ней. Второй — шумный, широкий и улыбчивый, самый крупный из Свиты. Помимо хоккея владеет своим спортивным клубом в подвале продуктового магазинчика, и там же занимается боксом. Клички не имеет, все зовут его вторым именем в американском паспорте — Крис. Ким Сынмин — голова, стратег. Он пришёл в «Универсам» чуть позже, но быстро доказал, что его мозги стоят любых кулаков. Кличка: «Немой». Хан Джисон — внешность пай-мальчика, голос, энергия и вечный двигатель компании, который умел разрядить любую обстановку, но при необходимости и зарядить её так, что мало не покажется. Джисон также в кличке не нуждается, он говорит, что ему слишком нравится его имя. Ян Чонин — самый младший из компании, добрый и порой даже милый юноша, но дерётся: во как! Отсюда и кличка — «Клык» — Всем привет. Чё, на физику пойдём? — Хенджин криво усмехнулся, разминая затёкшую шею. — Или так, языками почешем? Пацаны загалдели, заполняя собой узкий коридор у столовой. Тут и так было не развернуться, а уж когда семь человек, и каждый из них довольно не маленького телосложения занимают всё пространство — забываешь, куда шёл, и просто жмёшься к стене, надеясь, что тебя не заметят. Они говорили о своём, пацанском: о вчерашних разборках с «Черкизоном», о том, что у брата Сынмина новая тачка, а у Джисона новый роман с «той самой горячей чиксой из 11 "А"» — история на три дня, как обычно. Хенджин слушал вполуха, всё ещё переваривая информацию о том, о чём вовсе не должен был. И в этот самый момент, когда Хван мыслями был где-то далеко, к ним подошёл… он. В поле зрения возник кто-то светлый, солнечный зайчик в бандитской подворотне, белый лебедь в стае воронов. Феликс. Реальность ударила под дых, разбила в кровь все ожидания. Хенджин ожидал увидеть типичного мажора: напыщенного индюка с высоко поднятым носом и брелоками от Гуччи, а увидел ангела. Феликс попытался пройти. Между пацанами и стеной оставался крошечный зазор, и он, судя по всему, рассчитывал проскочить, но семеро тел, даже не двигаясь, создавали непроходимую, настоящую Китайскую стену. Феликс шагнул влево — его перекрыли, шагнул вправо — стена. Тогда он остановился, выдохнул и поднял взгляд прямо на Хенджина. — Эй, — голос неожиданно низкий, с хрипотцой, совсем не соответствующий ангельской внешности. Колокольчики и бархат в одном флаконе. — Ты можешь немного отойти? Никакой агрессии, никакой дрожи: только спокойный, почти ленивый тон. Но в этом спокойствии… чёрт, Хенджин умел читать между строк. Это не была просьба, это был вежливый приказ. С пометкой: «если что, я не дам себя в обиду». Крошечный вызов, спрятанный в веснушках. Тишина в коридоре стала абсолютной. Пацаны за спиной Хенджина замерли: Чанбин перестал давить лыбу, Джисон округлил глаза и прикрыл рот рукой, даже Чан, который никогда не терял самообладания выглядел так, будто увидел привидение. Все они ждали. Ждали, как Хван сейчас разорвёт этого наглого красавчика, как скажет что-то вроде: «Ты кому сказал, петух? Ищи обход», как, возможно, отвесит подзатыльник или просто толкнёт плечом, чтобы показать, кто здесь главный. Но Хенджин… Хенджин отступил. Он просто отошёл в сторону, как ему и велели. Без единого слова, комментария, той привычной ухмылки, которая означала: «я позволил тебе пройти, но только потому, что сам так решил». Он просто отошёл и смотрел вслед Феликсу, который, даже не поблагодарив, скользнул мимо, обдав его запахом дорогого парфюма и мороза. Свежего, чистого, хрустального льда. Коридор молчал ещё несколько секунд после того, как светлые волосы скрылись за поворотом. — Хёндж… — осторожно начал Чонин. — Чё? — Хенджин очнулся, будто от удара. Встряхнул головой, ёжик на макушке взъерошился. — Чё встали? Идите уже. Он первым развернулся и зашагал прочь, чувствуя спиной недоумённые взгляды. Чанбин переглянулся с Чаном, Джисон удивлённо хмыкнул и тихо спросил у Сынмина: «ты это видел?», но никто не произнёс этого вслух. Никто, кроме одного человека. Минхо шёл чуть позади, засунув руки в карманы кофты. Его лицо ничего не выражало. Только в глазах — внимательных, цепких, как у кота, который видит то, чего не видят другие, мелькнуло что-то: не удивление, скорее понимание. Он единственный заметил, как Хенджин смотрел на новенького. Как зрачки расширились на долю секунды, ту самую долю, когда сердце бьёт мимо привычного ритма. Как Хенджин… нет, не Хенджин — Адидас, самый ярый гомофоб района, самый громкий крикун на тему «педиков» замер, как кролик перед удавом. И Минхо решил молчать, потому что некоторые истины лучше не озвучивать, потому что если он скажет хоть слово — Хенджин убьёт. Или… не убьёт. Или убьёт сначала себя, потом и самого Минхо — с ним никогда не угадаешь. Но Хо знал, и где-то в глубине души уже понимал, что этот новенький Ли Феликс только что запустил механизм, который уже никто не остановит. Даже сам Хван Хенджин.

***

А Хенджин тем временем шёл по коридору и чувствовал, как его собственное тело предаёт его. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а перед глазами всё ещё стояли эти чёртовы веснушки и этот низкий голос, сказавший: «эй, ты можешь немного отойти?» «Педик, — мысленно прошипел Хенджин. — Точно педик. Я таких за версту чую». Но почему-то сейчас эти слова в его голове звучали не как приговор, не как оскорбление, а как… оправдание. Самому себе. Он сильнее сжал кулаки, чувствуя боль в сбитых костяшках и пообещал себе: завтра же поставит этого Феликса на место. Обязательно. Потому что только так он мог вернуть контроль.