Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

На уроки они, разумеется, не пошли. Даже представить такое было невозможно, ведь уроки — это для ботанов, для тех чушпанов, кому больше нечем заняться. А у пацанов из «Универсама» всегда находились дела поважнее, чем слушать, как учительница по литературе в сотый раз рассказывает про «преступление и наказание». Хотя, если честно, Хенджин тот роман в каком-то смысле понимал. Тоже ведь район, понятия, право сильного. Но это так, к слову. В школу они приходили по трём причинам: первая — караулить территорию, ведь школа была их вотчиной, их плацдармом. И не в том смысле, что они любили школу, нет. Просто школа была одним из самых больших мест в их районе, которую они должны охранять от других районов. Вторая — собирать дань с лохов, которые забыли, где находятся. Не то, чтобы они отбирали последнее, нет. Просто «добровольная помощь на содержание района». Третья — просто быть: тусоваться, ржать, существовать и есть хавчик из столовки. И для всего этого у них было идеальное место — крыльцо. Четыре года назад, в седьмом классе, когда Свита только-только сформировалась, Хенджин лично присмотрел эту локацию: широкое бетонное крыльцо главного выхода, с козырьком от дождя, хорошим обзором на спортивную площадку, парковку и главные ворота. Со временем здесь появились кресла. Откуда? Не задавайте глупых вопросов. Важно, что их было несколько, и самое удобное — мягкое, с высокой спинкой, почти трон, стояло в углу, и на нём, конечно же, восседал Хенджин. Остальные располагались кто где: Чанбин и Чан на соседних креслах вдоль стены, Минхо на кресле слева, а Чонин, Сынмин и Джисон любили сидеть прямо на ступенях, свесив ноги, как воробьи на проводе. И было одно самое главное правило, которое никто и никогда не смел нарушать: кресло справа от Хенджина должно быть всегда пустым. Там никто не сидел, и Хван строго настрого запрещал туда садиться. Сейчас они как раз туда и направились. Перемена только закончилась, уроки шли своим чередом, но Свита уже покинула здание. Хлопнула тяжёлая дверь запасного выхода, и семеро парней высыпались на крыльцо, наполнив тишину утра голосами, смехом и шорохом от пачек сигарет. — Ну и душно сегодня в школе, — Джисон первым плюхнулся на ступени, откинулся назад, опираясь на локти, и подставил лицо солнцу. — Как будто в парнике. А у нас, кстати, окна не открывают, потому что директор боится, что мы через них вылезем. — А мы и вылезем, — хмыкнул Чан, устраиваясь в кресле поудобнее. Массивный он занимал так много места, что даже соседнее кресло казалось маленьким. — Вот прям завтра вылезем. В знак протеста против духоты. — С тебя первый бросок, — фыркнул Сынмин, поднимаясь повыше по ступеням. Он любил смотреть на всех сверху вниз. — Ты ж у нас самый тяжёлый, стёкла выдерживают только ради того, чтобы тебя не удержать. Чан сделал обиженное лицо и перевел взгляд на Хенджина, ища поддержки, но он не ответил. Хван молча опустился на своё кресло-трон, откинулся на спинку и уставился куда-то вдаль, туда, где за школьным забором начинался их район. — Хёндж, ты чё? — Джисон прищурился, смотря Хенджину в лицо. — Ты как будто не в духе. — Отвали, — всё ещё не глядя в их сторону бросил Хван. Пацаны переглянулись. Чонин беззвучно спросил у Чана: «чё с ним?», тот только пожал плечами, мол, не знаю. Минхо, сидевший на кресле, как всегда, хранил молчание, только скосил глаза на Хенджина и ничего не сказал. Тишина длилась недолго, потому что Джисон не умел молчать дольше пятнадцати секунд. — А вы видели, как вчера Чонин на физре пытался подтянуться? — начал он, хихикая. — Говорит: «я сто раз подтянусь!», а сам на четырнадцатом повис, как сосиска на ниточке. — Ты сам как сосиска! — возмутился Чонин, оживляясь. — У меня просто рука затекла. И вообще, подтягиваться — это для жилистых, как Чан. Чан, покажи им, какой ты жилистый. Бан, который сидел на ступенях и задумчиво ковырял ногтём по зажигалке, даже не поднял головы, только усмехнулся. Ему не нужно было ничего доказывать. — Ладно, — махнул рукой Чанбин, заметив молчание среди парней. — Не хотите про физру — давайте про мою бабушку. Она вчера такие пироги испекла, с капустой! Вы таких не ели никогда. Тесто воздушное, капуста золотистая! Я один шесть штук съел. — Ты всё съел, наверное, — проворчал Сынмин. — Нам даже не оставил. — А я и не обещал оставлять, — Чанбин довольно улыбнулся. — Бабушка сказала, что для внуков печёт, а вы не внуки. Они говорили, перебивали друг друга, смеялись, их голоса разносились по пустому школьному двору, эхом отражаясь от стен. Обычный день, обычная трепотня. Обычная, если бы не одно «но». Хенджин молчал. Он сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел в одну точку, а в его пальцах дымилась первая за сегодня сигарета. Он затянулся глубоко, с хрипотцой, выпустил дым через нос и тут же, не дожидаясь, пока дым освоится внутри, прикурил новую. Пацаны заметили это не сразу. Сначала было весело, громко, все болтали. Джисон и Чанбин вели свой бесконечный диалог, их поддерживал Чонин, иногда вставлял едкое словцо Сынмин, Чан молча кивал и больше громко ржал. Минхо наблюдал. — Хёндж, — наконец не выдержал Джисон. Улыбка сползла с его лица, когда он заметил, как Хенджин достаёт третью сигарету. — Третья за десять минут? Ты чё, с ума сошёл? Хенджин медленно повернул голову. Чёрные, глубокие, как прорубь глаза вонзились в Джисона с такой силой, что любой другой на его месте испугался, но он не испугался. — Отвали, — сказал Хенджин. Это слово повторилось снова, но теперь оно звучало не как просьба, а как приказ. Как предупреждение, как рык зверя, к которому лучше не лезть в клетку. Джисон проглотил язык, Чанбин перестал рассказывать про пироги, и даже Чан поднял голову и с лёгким беспокойством посмотрел на лидера. — Адидас, — тихо сказал Бан. — Может, скажешь, чё случилось? — Я сказал — отвали, — голос Хенджина упал на октаву ниже, стал почти шипением. — Все. Нахуй. Отвалили. Вопросов больше не задавали. Потому что когда Хенджин говорил «отвали» таким тоном, лучше действительно отвалить и забыть, что ты вообще хотел спросить. Но Минхо не отвалил. Минхо сидел на кресле, не двигаясь, и смотрел, как Хенджин затягивается в третий раз. Дым сворачивался в кольца и таял в холодном утреннем воздухе. Рука, обычно такая уверенная, когда сжимает клюшку или замахивается для удара сейчас чуть заметно дрожала. Только если очень внимательно смотреть. А Минхо умел смотреть внимательно. Он вспомнил коридор, как Хенджин, не сказав ни слова, отошёл в сторону. «Мажор, — подумал тогда Минхо. И сразу отдёрнул себя. — Нет. Не надо. Не лезь, Минхо». Он снова подумал об этом сейчас, и снова отдёрнул. Потому что это невозможно. Потому что Хенджин — самый натуральный натурал из всех натуралов. Потому что Хенджин — гомофоб хлеще гомофоба. Потому что если в ком-то из них двоих и может зародиться что-то неправильное, чужеродное, запретное, то точно не в Хване Хенджине. Точно не в нём. Минхо закусил губу и отвернулся. Он тоже достал сигарету, прикурил от Хенджиновой, и они закурили вчетвером — Хенджин, Минхо, Чанбин и Джисон, который тоже потянулся за пачкой, потому что сидеть и молчать без сигареты было как-то глупо. Остальные просто смотрели в землю или в небо, и никто больше не произнёс ни слова. Потому что слова были лишними. Потому что Хенджин сейчас был не здесь. Он был где-то далеко. В тех десяти секундах в коридоре, в тех глазах, в том голосе, сказавшем: «Эй, ты можешь немного отойти?». Он прокручивал это снова и снова, и ненавидел себя за то, что не может остановиться. «Педик, — повторял он про себя, как заклинание. — Педик. Я таких ненавижу. Я таких бью. Завтра же поставлю его на место». Но где-то глубоко, на самом дне его злой души шевельнулось что-то, чему он не мог дать имя. Что-то, что не умещалось в его картину мира. Что-то, от чего хотелось завыть и разбить чью-нибудь морду. Например, свою собственную. Третья сигарета догорела до фильтра. Хенджин бросил окурок на землю, затушил носком кроссовки. — Пошли в школу, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Перемена скоро начнётся, а у нас есть дела. Он не уточнил, какие, но в его голосе появились привычные стальные нотки. Никто не спросил. Они просто поднялись следом, все шестеро, и потянулись обратно к двери. Минхо шёл последним. Он смотрел на спину Хенджина — широкие плечи, прямая осанка, уверенная походка. Всё как всегда. Всё по-старому. «Только это не по-старому, — подумал Минхо. — И никогда уже не будет по-старому».