Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

А дела у них, как обычно, были «самые важные». Нет, не разборки, не сбор дани, не выяснение отношений с соседним районом. Сейчас всё это могло подождать, потому что в дело вступал базовый инстинкт, который не обманешь никакими пацанскими понятиями — желудок. Чанбин первый заговорил про еду ещё утром на крыльце: «я бы сейчас бабушкиных пирогов… — мечтательно протянул он, глядя в небо. — Или хотя бы тех котлет, что в столовой дают. Тех, которые похожи на подошву, но с подливкой». Джисон его поддержал, и через пять минут вся Свита уже ломилась в столовую, сметая по пути мелких первоклассников, которые не успевали уворачиваться. Столовая заполнялась постепенно. Звонок на большую перемену прозвенел три минуты назад, и основная масса учеников начинала подтягиваться. В воздухе витал запах гречки, котлет и чего-то сладкого, то ли компота, то ли плюшек. Запах школьной столовой, который нельзя спутать ни с чем. Он одновременно вызывал и ностальгию, и лёгкую тошноту. Свита заняла центральный стол, самый большой, самый удобный. Тот, за которым никто не рисковал садиться без приглашения. Чанбин и Чонин сгрузили подносы, Джисон уже откусил половину хлеба, даже не успев сесть, Сынмин аккуратно разложил приборы (он был педантом, что поделать), Чан молча налил компот в стакан. А Минхо просто сидел и ждал, пока все рассядутся, потому что ему было лень идти за едой первым. — Хёндж, ты еду брать будешь? — спросил Чонин у Хенджина, который стоял у стола, оценивая обстановку. Хенджин хмыкнул. Жрать хотелось зверски. С утра он только кофе выпил — чёрный, без сахара, как и положено человеку, у которого нервы на пределе. А после трёх сигарет на голодный желудок начинало сосать под ложечкой. — Да, ща, — бросил он и развернулся к раздаточной линии. Взял поднос, поставил тарелку с кашей, с ней рядом — суп, потому что суп есть надо, и компот. Обязательно компот, в стеклянном стакане, которые, казалось, хранились в этой столовой ещё со времён СССР. Хенджин уже предвкушал, как сядет на своё место, как Чанбин начнёт травить очередную байку про своего кота, который, по его словам, умеет открывать холодильник, и как Джисон будет смеяться своим дурацким смехом, от которого заражается смехом весь стол. Но не видел, что будет дальше. Он шёл к столу, лавируя между мелкими школьниками, которые расступались перед ним, как море перед Моисеем. Хенджин умел носить еду даже в самой толкучке, не пролив ни капли — способность, выработанная годами. И тут кто-то врезался в него. Не просто «задел плечом», а именно влетел со всей дури, как будто специально. Как будто кто-то не смотрел под ноги, а нёсся, задрав голову к потолку, и — бац. Поднос дрогнул. Хенджин почувствовал, как мир замедляется. Как тарелка нежно-золотистой каши с маслом плавно отрывается от подноса и совершает грациозный полёт в пол. Суп с фрикадельками присоединяется к ней через секунду, расплёскиваясь жёлтыми пятнами по деревянному полу. А компот… компот выбрал другую траекторию. Стакан накренился. Тёмно-бордовая жидкость хлынула через край, и вся, до последней капли, вылилась на грудь Хенджина. На его кофту с тремя белыми полосками Адидас на рукавах. В столовой стало тихо. Абсолютно, вакуумно. Перестали звенеть ложки, замерли разговоры, даже повара за раздаточной линией выглянули из своего окошка, чувствуя неладное, потому что все знали. Все — от первоклашек до одиннадцатиклассников знали, что сейчас будет. Это даже не предсказание, это константа. Если кто-то проливает что-то на Адидаса, этот кто-то больше никогда не прольёт ничего, потому что у него не останется зубов. Или рук. Или того и другого вместе. В глазах Хенджина загорелся огонь. Не тот, который видели девчонки, когда он лениво усмехался в ответ на их взгляды, нет. Другой. Тот, от которого кровь стынет в жилах, тот, который появлялся только в двух случаях: на льду, когда противник играл грязно, и на районе, когда кто-то переходил черту. Кулаки сжались сами собой, челюсть затвердела, ноздри раздулись. Хван медленно, очень медленно поднял взгляд, и замер. Снова. Снова этот блядский новенький стоял перед ним. Волосы растрепаны, глаза расширены от неожиданности, губы приоткрылись в беззвучном «ой». Он смотрел на Хенджина, Хенджин смотрел на него. Компот медленно стекал по кофте, пропитывая ткань, прилипая к коже. Холодный, липкий. — Ой, — наконец выдохнул Феликс. Голос не дрожал, но и не был таким уверенным, как сегодня утром в коридоре. — Я… случайно. Честно. Он начал говорить быстро, тараторить, слова спотыкались друг о друга. — Прости, пожалуйста, я правда не хотел. Я шёл и задумался, и не посмотрел, а ты… и я… прости. Я могу, ну, не знаю… отдать в химчистку? Или купить новую? Такую же? У меня есть деньги, я… Он говорил. Говорил. Говорил. А Хенджин смотрел на него и ничего не делал. Весь мир замер. Пацаны за столом, все шестеро, перестали жевать. Джисон держал надкусанный хлеб на весу, забыв про него, Чанбин сжимал вилку так, что костяшки побелели, даже Сынмин, который никогда не показывал эмоций, смотрел на Хенджина с откровенным недоумением. Все ждали. Ждали взрыва. — Смотри куда прёшь, — сказал Хенджин тихо, так, будто хотел, чтобы услышал только Феликс. — Педик… Он не кричал. Он сказал это тихо. Так, что это было не унижением при всех, а… предупреждением. Личным. Потом он развернулся и пошёл к выходу из столовой, выкинув испачканный поднос на пол. Только Минхо заметил, как дрожала его рука. Только Минхо понял, что Хенджин только что впервые в жизни не ударил того, кто имел на это полное право по законам его мира.

***

А Феликс остался стоять посреди столовой. Он смотрел вслед уходящему Хенджину — широкая спина, выбритый затылок с колючим ёжиком волос, закатывающиеся рукава замаранной кофты и его красивые, сильные, венистые запястья. И чувствовал, как внутри закипает что-то горячее и обидное. «Педик». Это слово ударило больнее, чем мог бы ударить кулак. Потому что Феликс знал, что в мире гопников это слово звучит как приговор. Но слышать его от этого парня… от этого самоуверенного, наглого, красивого до зубного скрежета парня… — Идиот, — прошептал Феликс себе под нос. И громче, уже не сдерживаясь: — Придурок самовлюблённый! Думаешь, что тебе всё можно! Стулья вокруг заскрипели — школьники зашевелились, поняв, что спектакль окончен и крови не будет. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то разочарованно покачал головой. Феликс дёрнул плечом, будто скидывая с себя тяжесть чужого взгляда, и тоже направился к выходу. Он не пошёл в туалет — не настолько же он дурак. Он просто вышел из столовой, свернул в противоположную сторону и, не глядя под ноги, зашагал прочь. «Подумаешь, каша на полу. Подумаешь, компот на кофте. Сам виноват, что стоял, как истукан. Нечего было пялиться на меня так… так странно». Феликс тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Но где-то глубоко, под слоем обиды и праведного гнева, затаилось крошечное, липкое чувство. Оно не имело названия, и Феликс не хотел его признавать. Но оно было. И связано оно было с тем, как Хенджин смотрел на него. Как зрачки расширились. Как он замер. Как не ударил. Как сказал «педик» шёпотом, почти ласково. «Нет, — мысленно одёрнул себя Феликс. — Нет, нет и нет. Он идиот. Он гопник. Он…» Он не закончил фразу. Потому что не знал, какое слово вставить.

***

А Хенджин стоял в туалете перед зеркалом, смотрел на своё отражение и оттирал (пытался) компот с кофты бумажными полотенцами. Кофта была испорчена, пятно не отстирается. Но Хенджин смотрел не на пятно — он смотрел в глаза своему отражению. Тёмные, злые, растерянные. — Ты чё творишь? — спросил он сам себя шёпотом. — Ты чё, блять, творишь? Ответа не было. Только эхо в пустом туалете. И запах компота, который, казалось, въелся в кожу навсегда.