Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

После школы Хенджин шагал к выходу быстрее обычного. Кофта, даже после того, как он попытался оттереть её в туалете бумажными полотенцами, выглядела уныло: компот въелся в ткань, оставив тёмное, расплывшееся пятно на груди. Это бесило, но бесило не так сильно, как то, что он не мог выбросить из головы лицо Феликса в тот момент, когда сказал то самое слово. «Педик». — Хёндж, идёшь? — Минхо нагнал его у выхода, засунув руки в карманы толстовки. — На треню опоздаем. — Иду, — буркнул Хенджин, ускоряя шаг. — Только домой заскочим. Надо переодеть эту… Он дёрнул себя за мокрую ткань и выругался сквозь зубы, Минхо ничего не сказал, просто кивнул и пошёл рядом, не задавая лишних вопросов. Он уже понял, что сегодня лучше не лезть к другу с расспросами, Хенджин сам заговорит, когда будет готов. Ну, или не заговорит (скорее второе). Дом Хвана находился в пяти минутах ходьбы от школы: обычная панельная многоэтажка, серая, обшарпанная, с клумбами, на которых уже давно ничего не росло. Двор был заставлен машинами, на детской площадке висела сломанная качеля, а на скамейке у подъезда сидели старушки, которые видели здесь всё и помнили всех. Они проводили парней взглядом и покачали головами, мол, опять эти хулиганы. Парни поднялись на пятый этаж, и где-то на четвёртом этаже, на стене, была надпись «Хёндж и Мясник. Дружба навсегда», и оба парня одновременно посмеялись. Эту фразу они написали ещё в далёком шестом классе, когда оба были пиздюками. Дойдя до нужного этажа, Хван открыл входную дверь ключом и пропустил Минхо вперёд. Квартира была маленькой, тесной, но чистой. На кухне пахло чем-то жареным, мать — Хван Соён — видимо, уже готовила ужин. В кабинете отца тишина. С момента его смерти прошло уже два месяца, но семья всё ещё не решается открыть дверь и начать разбирать его вещи. Мать Хенджина очень эмоциональная и сентиментальная женщина, и при любом напоминании о муже всё ещё горько плачет. Хенджин прошёл в свою спальню, на ходу стягивая грязную кофту. — Жди здесь, — бросил он Минхо и скрылся за дверью. Минхо только кивнул, как из второй спальни выбежало что-то маленькое и яркое — это была Ёнсо, младшая сестра Хенджина, которой было лет пять. Хенджин часто брал сестру с собой на гулянки, и почти все его близкие друзья знали Ёнсо. Эта девочка была очень похожа на своего старшего брата и сильно любила его. Но не менее сильно она любила и Минхо, он был её любимцем из всех друзей Хвана. — Минхо-Хён! Привет! — Ёнсо выбежала из комнаты с куклами в руках, но почти сразу их выронила на пол, потому что разинула руки для объятий. — Я тебя ждала! — Привет, принцесса. Как у тебя дела? — Минхо серьёзно переживал за состояние девочки, ведь она была сильно привязана к отцу, и на момент его смерти Ёнсо было очень трудно. — Всё нормально, Хён. Хенджин-Хён постоянно дерётся, и мама его всегда ругает, а он всё равно продолжает. Хенджин вышел в чистой чёрной толстовке, без принтов, но с тем же неуловимым ощущением опасности, которое не исчезало, даже когда он был дома. Ёжик на голове после того, как он провёл по ним мокрой рукой, торчал в разные стороны. — Всё, погнали. — Хенджин даже не обратил внимание на то, как его сестра повисла на руках у Минхо. — Ёнсо, не приставай к людям. — Пока, Минхо-Хён! Не деритесь! — сказала уже поставленная на пол девочка.

***

Ледовая арена располагалась в пяти минутах от школы, и от дома Хенджина тоже. Это был его второй дом, место, где он мог выплеснуть всю свою злость, всю агрессию, всю ту тёмную энергию, которая копилась внутри днями и ночами. Здесь, на льду, не было районов, понятий, «Универсама» и Адидаса. Был только Хенджин, шайба, клюшка и цель. Хван любил это чувство — когда лёд скользит под коньками, скорость сжимает грудную клетку и удар по шайбе отдаётся в руке приятной вибрацией. Это было похоже на свободу. Не ту, которую даёт власть над районом, а ту, которую даёт полное растворение в моменте. Они с Минхо подошли к их уже такой родной арене. Здание было большим и современным, так как недавно сделали ремонт — стекло, бетон, неоновая вывеска «ICE ARENA» над входом. Здесь тренировались и профессионалы, и любители. Здесь же, кстати, иногда проводили соревнования между районами. И здесь же Хенджин, как капитан, каждый год поднимал над головой кубок. Они зашли внутрь, прошли через турникеты, и направились в сторону раздевалок. Обычно к этому времени Мистер Чон уже стоял у входа, сверяясь с часами и готовясь отчитывать опоздавших. Сегодня он стоял на месте, но не один. Хенджин заметил его сразу. Он был тренером, которого побаивались даже старшие ребята из молодёжной сборной. Мистер Чон — человек без возраста, с лицом, высеченным из гранита, и глазами, которые видели всё. Он носил тренировочный костюм тёмно-синего цвета и всегда держал руки скрещёнными на груди. Его голос мог заставить замолчать даже самую шумную раздевалку, а его взгляд — заставить дрожать даже самого крутого хулигана. Но сейчас Мистер Чон смотрел не на них. Он смотрел на кого-то, стоящего к Хенджину спиной. Кого-то светловолосого, пониже, чем Хван, в дорогой куртке, которая явно стоила больше, чем вся эта ледовая арена. — Нет, — прошептал Хенджин, замедляя шаг. — Нет, блять, только не… Светловолосый повернулся. Конечно, Феликс. Хенджин почувствовал, как внутри закипает какое-то дикое, иррациональное бешенство. Он не понимал, почему этот парень преследует его всюду. Почему появляется везде, куда бы он ни пошёл: в коридоре, в столовой, теперь здесь — на его территории. «Что он здесь делает?» — стучало в висках. — «Почему он везде? В школе он. В столовой он. Теперь здесь? На моём льду?» Хенджин стиснул челюсть так сильно, что заныли зубы. — Пошли, — бросил он глухо и двинулся вперёд, стараясь не смотреть в сторону тренера и этого... Но когда они проходили мимо, он краем уха всё равно услышал обрывки разговора. И, к своему бешенству, не смог не прислушаться. — ...понимаете, мистер Чон, — говорил Феликс, и голос его звучал мягко, но уверенно. — Раньше я занимался фигурным катанием, но теперь не могу, потому что отсюда долго ездить до того места. А здесь… я просто хочу узнать, могу ли я как-то заниматься? После того, как ваши ребята закончат? Я не буду мешать, честное слово. Тренер Чон молчал, его лицо не выражало ровным счётом ничего. Он смотрел на Феликса так, будто взвешивал, то ли выгнать его прямо сейчас, то ли выслушать до конца. — Фигурное катание, — повторил он ледяным тоном. — Это не хоккей — Я знаю, — кивнул Феликс. — Но лёд это лёд, а без него я не могу. Пожалуйста. Он произнёс это «пожалуйста» так искренне, что даже тренер Чон, кажется, на секунду задумался. Хенджин к этому моменту уже скрылся в раздевалке, но дверь оставалась приоткрытой, и каждое слово долетало до него с убийственной чёткостью. — Арена открыта круглосуточно, — наконец сказал тренер. — Хоккеисты занимаются до девяти. После девяти лёд свободен. — То есть... я могу? Прямо с сегодняшнего дня? — Условие, — поднял палец тренер. — Не мешать, не отвлекать, не создавать проблем. Ты тут чужой, мальчик, это хоккейная арена и фигуристы тут гости. Забыл коньки — иди домой. Опоздал — пропустил. Наши ребята имеют приоритет. — Конечно! — Феликс кивнул так энергично, что его светлые волосы подпрыгнули. — Спасибо вам огромное! Я никому не помешаю, обещаю! Хенджин стиснул зубы и толкнул дверь раздевалки.

***

Раздевалка пахла потом, кожей и мятной жвачкой. Парни уже собирались — кто переодевался, кто затягивал коньки, кто просто сидел на скамейках и болтал. Хенджин молча прошёл к своему месту, швырнул сумку на лавку и начал стаскивать толстовку. — Ты чего такой злой? — спросил Чанбин, сидевший напротив. Он уже был в полной экипировке, и его массивная фигура в нагруднике напоминала танк. Хенджин не ответил. Натянул свитер, застегнул нагрудник, натянул штаны, движения были резкими, почти агрессивными. Минхо, сидевший рядом, делал то же самое, но полностью спокойно. Он не задавал вопросов, ведь уже знал ответы. — Я слышал, новенький пришёл к нам на лёд. Он, вроде, фигурист, — встрял Джисон, завязывая шнурки. — Прям серьёзный. Говорят, на чемпионатах мира участвовал. — И чё? — буркнул Чонин. — Фигурное катание — это не спорт. Это… ну, танцы. — А ты попробуй на коньках в танце что-нибудь исполнить, — неожиданно жёстко ответил Чан. Он редко вступал в такие разговоры, но если вступал, это было весомо. — Уважать нужно любой труд. — А ты чё это за него заступаешься? — удивился Чанбин. — Я ни за кого не заступаюсь, я за справедливость. В раздевалке повисла тишина. Хенджин затягивал коньки, не поднимая головы, ему было плевать, что там говорят, ему было плевать, что думают остальные, ему было плевать на всё, кроме одного: этот блядский новенький будет теперь здесь. Каждый день на его льду. До девяти вечера Хенджин и его команда будут нарезать круги, забивать голы и слушать крики Мистера Чона. А после — когда они усталые, потные, но довольные, пойдут в раздевалку — на лёд выйдет Феликс. И начнёт свои… танцы. Хенджин представил эту картину: тишина, пустой каток, белый лёд, залитый холодным светом софитов и одна фигура в центре. Наверное, тонкая, грациозная, плавная. — Хёндж, коньки завяжи, — голос Минхо вырвал его из мыслей. Хенджин опустил взгляд. Шнурки болтались, даже не начатые завязываться. — Да знаю я, — рыкнул он и наклонился, с силой затягивая узлы. Минут через десять вся команда вышла на лёд. Лёд сегодня был хорошим — свежим, ровным, скользким. Хенджин сделал первый круг, врезаясь коньками в поверхность, чувствуя, как холод пробирается сквозь защиту и касается кожи. Второй круг, третий. Злость никуда не делась, она клокотала где-то в груди, смешиваясь с адреналином. — Хван, в центр! — рявкнул тренер Чон. — Чанбин, в ворота! Остальные — по позициям. Сегодня отработка удара! Тренировка началась, и Хенджин отдавался ей полностью. Каждый удар по шайбе был пронизан непонятной яростью, каждый рывок — словно побег от собственных мыслей. Он гонял шайбу, обводил защитников, бил с неудобной руки и каждый раз, когда шайба влетала в сетку, представлял, что это он забивает гол против своего внутреннего демона. Но демон сидел на трибуне: Феликс не ушёл, он стоял на трибунах, в нескольких рядах от бортика, и смотрел. Хенджин чувствовал этот взгляд на себе. Он обернулся на одном из разворотов, и да, точно. Феликс сидел, поставив ноги на сиденье и обхватив колени руками, и наблюдал за тренировкой. Его лицо не выражало никакого интереса или страха, просто профессиональное изучение. — Хван! Не отвлекайся! — рявкнул тренер. Хенджин отвернулся и врезал по шайбе так, что та влетела в борт с глухим стуком. Феликс смотрел на игру, отмечая про себя технику, скорость, агрессию. Хоккей никогда не был его видом спорта. Слишком грубо, слишком шумно, но в движениях Хенджина было что-то завораживающее. Феликс поймал себя на том, что следит за хоккейной формой с восемнадцатым номером. «18. HWANG». За тем самым парнем, который назвал его «педиком» в столовой. Хенджин тем временем влетел в борт, принимая силовой приём от Чанбина. Они оба рухнули на лёд, рассмеялись: Чанбин громко, Хенджин коротко, без радости и поднялись. Тренировка подходила к концу. — Девять часов! — крикнул тренер Чон. — Заканчиваем! В раздевалку! Команда покатила к выходу со льда, Хенджин шёл последним, медленно, чувствуя, как горят мышцы после интенсивной тренировки. У выхода он обернулся, Феликс всё ещё сидел на трибуне, их взгляды встретились на секунду. Хенджин первым отвернулся и шагнул в раздевалку.

***

В раздевалке было шумно, как и всегда. Смывали пот, переодевались, обсуждали тренировку, шутили, смеялись. Хенджин молча стаскивал экипировку, складывая её в сумку. Он был весь мокрый, дыхание ещё не восстановилось. — А этот фигурист ничё такой, — заметил Джисон, натягивая футболку. — Красивый. Прям как девчонка. — Завали, — тихо сказал Хенджин. Джисон удивлённо поднял брови: — Чего? Я просто… — Заткнись я сказал. Когда они вышли из раздевалок и направились к выходу с арены, Хенджин снова замедлил шаг и заглянул в сторону трибун и льда. Феликс был там, он катался один, без музыки. Просто скользил по льду, исполняя какие-то плавные, текучие движения. Его коньки оставляли замысловатые узоры на поверхности, он вращался, подпрыгивал, приземлялся — всё это выглядело так легко, будто он не прилагал никаких усилий. Лёд подчинялся ему, не сопротивлялся, слушался. А Хенджин смотрел и не мог оторваться. — Хёндж, — Минхо тронул его за плечо. — Пойдём. — Да, — выдохнул Хенджин и отвернулся. — Пошли. Они вышли на улицу, вечерний воздух обжёг лицо после духоты раздевалки. — Не думай о нём, — тихо сказал Минхо, когда они шли к остановке. — О ком? — резко обернулся Хенджин. — Ни о ком. Минхо спрятал руки в карманы и ускорил шаг, оставляя Хенджина наедине с его мыслями, но Хенджин и так был с ними. С этими мыслями, с этим голосом, с этой фигурой на льду — лёгкой, как перышко, и одновременно сильной, как стальная пружина. «Педик, — повторил он про себя, в сотый раз. И почувствовал, как это слово теряет свой яд. — Просто педик. И мне всё равно».