Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

На следующий день Хенджин в школу не пошёл. Физически не мог. Потому что стоило ему закрыть глаза, как перед ними появлялось это бесящее лицо, стоило открыть — то же самое. Веснушки, глаза, губы. Блять, какого хуя Хенджин вообще думает об этом? Почему ему не всё равно? Он пролежал без сна до двух ночи, потом ещё час смотрел в потолок, и хотелось провалиться под землю из-за собственных мыслей. Почему он не может совладать с собой и прекратить думать о том, о чём не хочет? Неужели он, Хван Хенджин, не хозяин своего сердца? Почему оно само приняло решение по кому биться, и Хенджину это решение совершенно не нравится? Через ещё пол часа Хенджин, наконец, заснул. А уже утром, когда мать зашла в комнату и сказала: «сын, опоздаешь», он перевернулся на другой бок и прохрипел: — Не пойду. Голова болит. — Опять курил много? — вздохнула мать, но настаивать не стала: она знала, если Хенджин сказал «не пойду», значит, не пойдёт. Слишком упрямый и прямолинейный, и спорить бесполезно, только нервы зря потратишь. Проще позвонить классухе и сказать, что сын заболел.

***

Хенджин пролежал в кровати до обеда, силы были только на спать до последнего и думать. Телефон молчал — пацаны уже догадались, что к чему, и не беспокоили. Только Минхо прислал одно сообщение: Лино: «Ты как?» Хёндж: «Норм. Вечером на тренировке буду» И отбросил телефон на подушку. «Норм». Ничего он не норм. Он не мог перестать думать о вчерашнем. О том, что стоял у льда и смотрел, — как заворожённый дурак, как те самые, кого он ненавидел больше всего на свете. «Нет, — одёрнул он себя, садясь на кровати и проводя рукой по колючему ёжику волос. Силы, похоже, резко появились. — Нет, я просто оценил технику. Спортивный интерес. Всё».

***

Вечером Хенджин пришёл на тренировку раньше всех. Он надел экипировку молча, затянул коньки туже обычного и вышел на лёд даже не дожидаясь остальных. Лёд встретил его холодом, привычным и родным, только сейчас даже этот холод не мог остудить то странное чувство, которое поселилось где-то в груди. Когда вся команда была в сборе, тренировка пошла по обычному расписанию, но Хенджин был не в себе: гонял как бешеный. Рывки резкие, злые, удары по шайбе с такой силой, что она врезалась в борт с оглушительным грохотом и отскакивала на половину площадки. Пару раз он сбил с ног Чанбина и Чонина — не специально, просто не успел затормозить. — Ты чё творишь, псих? — крикнул Чонин, поднимаясь со льда и потирая ушибленный бок. — Это ж тренировка, а не войнушка! — Заткнись и катай, — рыкнул Хенджин, разворачиваясь на коньках. Мистер Чон хмурился, но молчал. Он видел, что парень выкладывается на все сто, и не собирался его останавливать. Лишь бы травму себе не заработал в порыве этой непонятной агрессии, или, не дай бог, кому-то. К концу тренировки Хенджин вымотался так, что едва стоял на ногах. Ноги гудели, руки дрожали после серии бросков, лёгкие горели от нехватки кислорода, но голова была пуста. Впервые за эти три дня он не думал о Феликсе, и вообще ни о чём не думал. Только лёд, шайба, скорость. — Всё, заканчиваем! — крикнул тренер. — В раздевалку! Быстро! Команда потянулась к выходу. Парни снимали шлемы, отряхивались, жадно пили воду. Минхо оглянулся на Хенджина, который стоял у борта, не двигаясь. — Хёндж, идёшь? — Идите, — ответил Хенджин, не глядя на друга. — Я потом. Минхо замер. Секунду смотрел на выбритый затылок, с колючим ёжиком на макушке, потом кивнул, хотя Хенджин этого не видел. — Ладно. Не задерживайся. Он махнул остальным, и вся команда скрылась в раздевалке. Через десять минут из неё донеслись голоса, смех, шум воды из душа, ещё через пятнадцать хлопнула дверь — команда ушла. Свет в коридоре погас, осталась только аварийная подсветка. Хенджин стоял на льду один. Не раздеваясь, в полной экипировке, с клюшкой в руке, только шлем снял и откинул куда-то на пол трибун. Он просто стоял, слушая тишину. «Зачем я остался?» — спросил он себя и не нашёл ответа. Он провёл рукой по мокрым волосам, вдохнул холодный воздух, пахнущий льдом и металлом, и тут услышал. Сначала почти неслышные шаги, потом звук открывающейся двери, потом — коньки. И у них был другой звон, не такой грубый, как у хоккейных, а более тонкий, изящный. Хенджин замер, сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле. Он медленно повернул голову. На лёд выходил Феликс, только теперь это был не тот, которого Хенджин видел в коридоре — наглый, с вызовом в глазах; и не тот, что был в столовой — испуганный, виноватый, это был другой Феликс. Настоящий. Волосы блестели так, будто на них специально направили софиты. Лицо спокойное, сосредоточенное, без тени той капризной стервозности, что была в школе. Веснушки на переносице казались россыпью золотых искр. Но не это заставило Хенджина забыть, как дышать. На Феликсе был костюм. Чёрный, облегающий. Такой, который повторял каждую линию его тела — и не оставлял ничего для воображения. Ткань блестела, переливалась при каждом движении, подчёркивая узкие бёдра, стройные ноги, длинные руки. И талию. Ту самую талию, которую Хенджин заметил ещё в первый день. Только тогда она была скрыта под мешковатой кофтой, и можно было делать вид, что это просто показалось. Сейчас же… сейчас он видел всё. Тонкую, нереально тонкую осиную талию, которую можно обхватить двумя ладонями и сомкнуть пальцы. «Нихуя себе, — пронеслось в голове. — Это вообще законно?» А потом Феликс начал кататься и Хенджин забыл, где он. Забыл, что он в хоккейной экипировке, с клюшкой в руке, стоит в тени у борта, что он король района, лидер группировки, главный гомофоб школы. Он просто смотрел. Феликс скользил по льду, и это не было похоже на спорт, это было искусство. Он будто летал. Ноги отрывались ото льда в идеальных прыжках, приземлялись бесшумно, как кошачьи лапы, руки двигались плавно, описывая в воздухе замысловатые дуги. Вращения быстрые, чёткие, но при этом невесомые, как вихрь из снежинок. Феликс был лебедем. Ангелом. Чем-то неземным, что случайно попало в этот мир. Хенджин стоял как вкопанный, челюсть отвисла, глаза расширились. Он забыл, что нужно моргать. Пять минут, десять — он не знал, сколько прошло, время перестало существовать. Остались только лёд, свет и эта фигура в чёрном, которая двигалась так, что сердце Хенджина начало выбивать совершенно новый, незнакомый ритм. «О боже, — подумал он, когда Феликс исполнил особенно сложный каскад — тройной прыжок, вращение, ещё один прыжок, и всё это на одном дыхании. — Он действительно ангел». И тут же одёрнул себя. «Стоп. Чё я несу? Ангел? Я только что назвал парня ангелом?» Но возразить было нечего, потому что это была правда. Феликс закончил комбинацию и замер в центре льда. Грудь тяжело вздымалась под блестящей тканью, но лицо оставалось спокойным. Он поднял голову и посмотрел прямо на Хенджина, их взгляды встретились. — Ты чего там стоишь? — спросил Феликс. Низкий голос, совсем не подходящий его внешности, разнёсся по пустой арене. Хенджин вздрогнул. Он даже не заметил, как перестал прятаться в тени. Он стоял прямо, открыто, и пялился уже бог знает сколько. — Ничего, — выдавил он. Голос сел, прозвучал хрипло и как-то слабо. — Я просто… коньки проверял. — В полной экипировке? — Феликс приподнял бровь. В его голосе снова появилась та самая редкая нотка. — И с клюшкой? Хенджин опустил взгляд на свои руки. Клюшка, точно. Он всё ещё сжимал её, как дурак. — А тебе какое дело? — огрызнулся он, пытаясь вернуть привычную маску злости. — Тренировка закончилась, лёд теперь твой. Катайся, не стой. — Я и катаюсь, — Феликс пожал плечами и отвернулся. — А ты, если решил подглядывать, мог хотя бы не светиться так явно. Твоя хоккейная форма чёрного цвета, с трибун тебя было видно за километр. Хенджин почувствовал, как краснеет. Он? Краснеет? Это было настолько непривычно, что он на секунду растерялся. — Я не подглядывал, просто задержался, — буркнул он, отворачиваясь и направляясь к выходу. — Бывай. Он почти дошёл до выхода, когда голос Феликса остановил его: — Хенджин. Хенджин замер, не оборачиваясь. Сердце снова забилось быстрее. — Ты… — Феликс помолчал. — Вчера в столовой… Я хотел сказать извини за компот. Я правда не хотел. Хенджин стоял, не двигаясь. Его рука сжимала клюшку так сильно, что побелели костяшки. — Забудь, — коротко сказал он и шагнул к выходу. Он не оглянулся. Потому что знал: если оглянется, то не сможет уйти, а останется стоять и смотреть, как этот ангел в чёрном костюме летает по льду. И тогда… Тогда всему придёт конец. Тому самому концу, которого Хенджин боялся больше всего на свете.

***

Он вышел с арены, когда часы показывали половину десятого. На улице было темно, холодно, пахло снегом и бензином. Хенджин сел на скамейку у входа, достал сигареты и закурил. Руки дрожали. Он сделал глубокую затяжку, выдохнул. Затем ещё одну, и ещё. Перед глазами всё ещё кружился Феликс: волосы блестят, костюм облегает всё, в чём мать родила. — Блять, — прошептал Хенджин в темноту. Он бросил сигарету, затушил ногой и закрыл лицо руками. Внутри что-то ломалось. Крахтели все его установки, правила, вся жизнь, которую он выстроил за семнадцать лет. Потому что он, Хван Хенджин, только что простоял десять минут и пялился на фигуриста. И ему это понравилось. — Что со мной не так? — спросил он у ночного неба. Небо не ответило. Только холодный ветер донёс с арены звук лезвий, разрезающих лёд.