Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

Чат «Братва» разрывался от сообщений с самого утра. Сегодня пятница, а это значит, что вечером будет тусовка у Чанбина, как всегда. Как по чёткому закону, который никогда не нарушали. Наступает пятница, и все, кто с ними собираются у него, ведь у Чанбина была своя собственная квартира. Двухкомнатная, с видавшей виды мебелью, но зато своя. Досталась от дедушки — тот отписал внуку «двушку» в завещании, и теперь Чанбин жил один, как взрослый человек. Правда взрослым он себя чувствовал только когда варил пельмени, мыл посуду и убирался после вот таких вот тусовок. Сообщения летели одно за другим: Чанбин: «Народ, сегодня ровно в 8 у меня. Никаких опозданий! Я серьёзно!» Джисон: «А если я опоздаю на 5 минут, ты меня не впустишь?» Чанбин: «Не впущу. Будешь на лестнице сидеть.» Джисон: «Ты ж меня любишь, впустишь» Сынмин: «Чанбин, ты купил чипсы с беконом? Без них Хёндж скандал устроит.» Чанбин: «Конечно купил! Три пачки, как обычно.» Чонин: «А пиво?» Чанбин: «И пиво, и сок, и вода, и газировка. Всё есть. Приходите.» Минхо: «Хенджин в курсе?» Чанбин: «Ему написал, но он не ответил. Ты с ним?» Минхо: «Нет. Думаю, он сам подтянется.» Минхо смотрел на экран телефона и хмурился. Хенджин не отвечал на сообщения в общей группе с самого утра, даже в сеть не заходил, а это было тревожным знаком. Обычно Хенджин отвечал сразу, ну, или максимум через полчаса, а тут — весь день молчание. Он набрал номер. Гудок, второй, третий. На восьмом Минхо уже хотел сбросить, когда в трубке раздался хриплый, сонный голос: — Чё. — Хёндж, ты живой? — Минхо прижал телефон к уху, отошёл к окну. — Сегодня же тусовка у Чанбина. Ты забыл? Молчание. Такое долгое, что Минхо подумал, что на другом конце положили трубку. — Я помню, — наконец сказал Хенджин. — Во сколько? — В восемь, сейчас уже без пятнадцати. Ты придёшь? — Да. Скажи Чанбину, что буду. И сбросил. Минхо убрал телефон в карман и посмотрел на улицу. Пятничный вечер опускался на город, зажигались фонари, где-то вдалеке слышалась музыка из открытых окон.

***

Хенджин пришёл ровно в восемь, не раньше и не позже. Как отрезал. Чанбин открыл дверь, широко улыбнулся, похлопал друга по плечу и впустил внутрь. В квартире уже было человек двенадцать — Джисон что-то громко рассказывал в гостиной, Сынмин спорил с Чонином о музыке, Чан сидел в кресле и молча листал ленту в телефоне. Квартира Чанбина была не сказать чтобы большой, но человек двадцать здесь помещалось (если сильно потесниться, но парни не возражали, не хотелось же сидеть по падикам). Кто-то занимал кресла, кто-то пристраивался на подоконниках, кто-то просто сидел на полу, облокотившись на стену. Хенджин прошёл в гостиную, сел на своё место: диван. Большой, удобный, по середине. Место, которое считалось его по праву — и никто никогда не смел его занимать. Слева, как всегда, уже устроился Минхо, как самый близкий к нему. Справа Чанбин хотел было присесть, но Хенджин так посмотрел (то самое правило, где бы парни не находились, место справа всегда должно быть свободным), что Чанбин передумал и устроился в кресле напротив. В комнате постепенно становилось шумно, народ подтягивался — к девяти часам здесь было уже человек двадцать. Кто-то из своих, старших с района, кто-то из соседних школ, знакомые знакомых. Чанбин не любил чужих, но сегодня, в честь пятницы, разрешил привести пару человек. Гремела музыка. Кто-то на кухне открыл пиво, Джисон включил какую-то игру на телевизоре и теперь орал на весь дом, что «проигрывать нельзя, это вопрос чести», но Хенджин молчал. Он сидел на диване в своей любимой позе — ноги врозь, руки скрещены на груди, взгляд устремлён в одну точку. На его коленях стоял стакан с водой. Простой, холодной. Чанбин, пробегая мимо, заметил это и удивлённо поднял бровь. — Хёндж, ты чё воду хлебёшь? Может, пива? Или сока? У меня вон, есть… — Не хочу, — коротко перебил Хенджин, не глядя на него. Чанбин хотел сказать что-то ещё, но Минхо поймал его взгляд и едва заметно покачал головой. Чанбин вздохнул и ушёл на кухню, где кто-то уже открыл вторую пачку чипсов: любимые чипсы Хенджина с беконом. Те самые, без которых не обходилась ни одна тусовка. Чанбин купил три пачки, как всегда, поставил на стол рядом с диваном, Хенджин не притронулся к ним. Вместо этого он достал сигареты и вышел на балкон. Закурил, вернулся, сел на диван, снова закурил. Через десять минут — опять. — Хёндж, ты чего так много куришь сегодня? — Джисон подсел к нему, улыбаясь своей дурацкой улыбкой. — Ты чё, воду пьёшь? Не заболел ли? Хенджин повернул голову. Его уставший взгляд упёрся в Джисона. — Отвали, — сказал он негромко, и у Джисона улыбка сползла с лица. — Ладно-ладно, — Джисон поднял руки и отодвинулся. — Я просто спросил. Он переглянулся с Чонином, тот пожал плечами, ничего не понимая. Никто ничего не понимал. Кроме Минхо, он сидел слева и молча наблюдал. Видел, как Хенджин крутит стакан с водой в руках и не пьёт, как смотрит в пустоту, как игнорирует всех, как его пальцы нервно сжимают и разжимают зажигалку. И через какое-то время Минхо встал. — Хёндж, — сказал он, наклоняясь к Хенджину. — Я курить. Ты со мной? Это было не вопросом, это было утверждением. Минхо знал: Хенджин никогда не отказывается от перекура, даже если только что вернулся с балкона. Хенджин поднял на него глаза. Секунду они смотрели друг на друга, и в этой секунде произошёл безмолвный разговор, который могли вести только люди, знающие друг друга с пелёнок. — Ага, — вякнул Хенджин и поднялся. Они вышли на балкон и закрыли за собой стеклянную дверь, отсекая шум вечеринки. На балконе было холодно и тесно: у Чанбина здесь стояли только два старых пластиковых стула и пепельница, полная бычков. Хенджин сел на один, Минхо на другой. Закурили одновременно, словно по команде, секунд тридцать сидели молча, смотрели на луну, на редкие машины, проезжающие внизу. Минхо сделал глубокую затяжку, выдохнул дым в холодное небо и начал. — Ну чё, рассказывай. Хенджин не ответил. Он смотрел на свою сигарету, на её тлеющий кончик, на дым, который поднимался вверх и растворялся в темноте. — Хенджин, — повторил Минхо уже тише. — Я же вижу, что чё-то не так. Ты сам не свой. Ты воду пьёшь, чипсы не ешь, молчишь, хотя обычно слова не даёшь вставить, куришь каждые пять минут. Ты… — он помолчал, подбирая слова. — Ты с того самого дня, как появился этот новенький… Хенджин дёрнулся. Резко, как от удара. — Хули ты тут новенького приплетаешь? — голос его звучал хрипло и зло одновременно. — Хёндж, — Минхо не повысил голоса. Он вообще никогда не повышал голоса, только становился тише, спокойнее, когда надо было достучаться до Хенджина. — Я не вчера тебя знаю. Хватит. Хенджин докурил сигарету до конца, затушил её о край пепельницы. Потом закурил новую. Пальцы дрожали. — Минхо, — начал он. И запнулся. Это было так странно слышать, как Хенджин, который никогда ни перед кем не заикался, который всегда знал, что сказать и как сказать — сейчас заикается. — Ну, — продолжил Хенджин. — Я это… Как бы. Он замолчал, выругался сквозь зубы, провёл по лицу рукой. — Слушай, Минхо, — снова начал он. — А ты можешь представить, что тебе кто-то нравится… ну, не так? Минхо замер. Сигарета застыла у его губ. — В смысле «не так»? — осторожно спросил он. — Ну… — Хенджин отчаянно пытался подобрать слова. Его лицо, обычно такое уверенное и безразличное, сейчас было растерянным. — Не как обычно. Не как нравится девчонка. А… по-другому. Так, что ты думаешь о нём постоянно, что он из головы не выходит, что ты злишься на него и одновременно хочешь… не знаю… смотреть на него. Всё время и без остановок. Минхо медленно выдохнул дым. — Хёндж, — сказал он тихо. — Ты про новенького? Хенджин не ответил, но его молчание было громче любых слов. Он сидел, сжавшись, втянув голову в плечи, и выглядел так, будто весь его мир до основания только что рухнул. — Это… это неправильно, — выдохнул Хенджин. — Я ненавижу себя за это. Это же п… — он не смог произнести это слово. То слово, которым он швырялся каждый день. — Это не по понятиям. Пацаны, если узнают, засмеют, или хуже. Я же сам всегда… Он замолчал, сжав челюсть так, что желваки заходили ходуном. — Этот новенький уже заебал, — прошептал он, и в его голосе не было злости, только отчаяние. — Заебал, потому что из мыслей не выходит. Я его вижу везде. В школе он, на льду он, дома закрываю глаза, и снова он. Минхо молчал. Он докурил сигарету, затушил её, закурил новую. Ему нужно было время, чтобы переварить услышанное. — Я никогда никому этого не говорил, — тихо добавил Хенджин. — И тебе, получается, первому. Потому что больше некому. И потому что ты, блять, всё равно бы понял. Хенджин криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Минхо смотрел на ночной город, переваривая. Потом повернулся к Хенджину. — Хёндж, — сказал он. — Я тебя не осуждаю. Хенджин резко поднял голову. — Чё? — Я говорю не осуждаю, — повторил Минхо. — Чувства не выбирают, это не как кофту надеть. Они сами приходят, и ты не виноват, что это случилось. — Ты серьёзно? — Хенджин смотрел на него так, будто видел впервые. — Ты, блять, серьёзно? Я же этих… я же первый бежал их бить, а теперь… — А теперь тебе нравится парень, — спокойно закончил Минхо. — Да. Бывает. — Не бывает! — Хенджин почти крикнул. — Не должно быть! Не со мной! — А вот бывает, — пожал плечами Минхо. — С тобой. И что ты теперь будешь делать? Дальше ненавидеть себя? Или разберёшься в себе? — Не знаю, — почти прошептал он. — Я впервые не знаю, как быть. Минхо положил руку ему на плечо. Обычно Хенджин не терпел прикосновений — мог и врезать за такое, но сейчас он не дёрнулся. Сейчас он принял эту руку, как спасательный круг. — Ничего, — сказал Минхо. — Разберёмся. Вместе. Парни затушили сигареты и зашли внутрь квартиры, закрыв за собой дверь балкона. Внутри было тепло и гремела музыка, Джисон орал свою любимую песню «она танцует под Шадэ» на всю гостиную, Чонин разбил стакан и Чанбин громко ругался на него, перекрикивая музыку, из-за чего заставлял и Джисона кричать на них обоих, ведь он не слышал песню «Шадэ», а она у него была святой! Бан Чан во всей этой суматохе ничего не понимал, но очень громко смеялся вместе с Сынмином.