Чувства против воли: клюшка и конёк

Автор не пропагандирует нетрадиционные отношения. Всё написанное является вымыслом и носит сугубо развлекательный характер.

***

Феликс долго думал. Он прокручивал в голове тот урок, тот разговор. И румянец, который Хенджин пытался скрыть, и его взгляд — колючий, но в то же время такой… растерянный. Будто он сам не понимал, что с ним происходит. А потом ничего не случилось. Прошёл день. Два. Три. Хенджин больше не садился с ним на уроках. Не искал его взглядом в коридорах. Не здоровался. Он просто… исчез из поля зрения Феликса, хотя они учились в одной школе, ходили по одним коридорам, дышали одним воздухом. Почему Хенджин такой неразговорчивый? Почему вечно грубит, молчит, не здоровается по утрам? Может, не хочет общаться? Может, то, что было, это просто жест, чтобы показать, кто в школе главный, а Феликс придал этому слишком большое значение? Феликс сидел на подоконнике в конце коридора, сжимая в руках любимую книгу «Ромео и Джульетта» Шекспира, которую не мог читать уже третий день подряд. Это было странно, если учитывать то, что эту книгу он читал уже раз семь, и знал все события наизусть. А здесь… строчки сливались, буквы расплывались. Он смотрел в одну точку и думал. В конце концов принял решение: не навязываться. Просто оставить ситуацию на самотёк. И это было самым ошибочным решением. Потому что после него что-то пошло не так.

***

Хенджин был человеком не тактильным. Он не любил объятия, не любил, когда к нему прикасались без спроса (мог и врезать за такое), не любил говорить слова о любви к кому-либо. Вот к любимым сигаретам — это понятно. Или, например, к хоккею. Но человеку Хенджин никогда не говорил, что любит его, даже если правда ценил и любил. Максимум, что он мог сказать: «Уважуха. Ты хороший парень». И то, после литра крови, трёх драк и совместно проведённой ночи в отделении полиции или ПДН. Поэтому он и не здоровался с Феликсом. Толком не разговаривал. Грубил — хотя очень старался этого не делать. Каждое утро, когда он сидел на крыльце в своём кресле и видел издалека светлую макушку, в голове включалась сирена: «Скажи что-нибудь. Ну, хоть "привет", хоть кивни, хоть посмотри». Но когда Феликс проходил мимо опустив голову, не глядя в его сторону, не произнося ни слова, Хенджин молчал. Гордость. Глупая, дурацкая, пацанская гордость, которая не позволяла сделать первый шаг. Которая шептала: «Если он не здоровается — значит, и ты не здоровайся. Не показывай слабость. Не показывай, что тебе это важно». А ему было правда важно. Очень. Всё их малое общение пошло ко дну. Ну, его и раньше то не было, но сейчас прям вообще ноль. Феликс не здоровался первый при встрече на крыльце, Хенджин тоже, потому что просто не мог. Это было ниже его привычек и законов. Хотя очень хотелось... Хотя бы посмотреть на него. Хотя бы услышать его низкий голос с хрипотцой.

***

На четвёртый день этой немой игры Минхо не выдержал. Они курили на крыльце вдвоём, так как остальные ушли в школу, потому что замёрзли. Октябрь выдался холодным, ветер гнул голые ветки, и даже сигаретный дым не хотел подниматься вверх, а стелился по земле, как туман. — Хёндж, — сказал Минхо, выпуская дым в небо. — Ты чё творишь? — Чё? — не понял Хенджин. — Ты и новенький. Вы оба ходите, как в воду опущенные. Он грустный, ты злой. Я уже устал на вас смотреть. — Не лезь, — буркнул Хенджин. — А вот и полезу, — спокойно ответил Минхо. — Потому что ты мой друг. А когда друг страдает хуйней, я имею право сказать. Хенджин замолчал. Затянулся глубоко, до кашля. — Он… он теперь даже не смотрит в мою сторону, — тихо сказал он, глядя в землю. — До этого хоть «спасибо» сказал. А теперь ничего. И я… я не могу первый. Понимаешь? Не могу. — Почему? — Минхо повернулся к нему. — Потому что это ниже твоего достоинства — поздороваться с человеком, который тебе нравится? — Я не говорил, что он мне нравится, — огрызнулся Хенджин, но без огня. — Хёндж, ты серьёзно?… — Минхо вздохнул. — Ладно, не нравится. Но ты же с ним поговорить хочешь? Хенджин молчал. — Хочешь же, — кивнул Минхо сам себе. — А он, может, боится тебя. Может, думает, что ты его послал куда подальше. Минхо замолчал. Докурил сигарету, затушил о перила. — Я не говорю, что тебе нужно бежать к нему с букетом цветов и признаваться в вечной любви, — сказал он. — Но хоть «привет» для начала сказать можно? Один раз. Хенджин не ответил. Но на следующий день, когда Феликс проходил мимо крыльца, уткнувшись в телефон и даже не поднимая головы, Хенджин… промолчал. Опять. А вечером, лёжа в кровати и глядя в потолок, он думал только об одном: почему так трудно сказать простое «привет»? Почему эти два слога застревают в горле, как кость? Почему его сердце болит, когда он видит, как Феликс опускает глаза и ускоряет шаг, проходя мимо? «Потому что ты трус», — ответил внутренний голос. Хенджин закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон, где был лёд, коньки и светлые волосы, которых он так и не осмелился коснуться.

***

Сегодня на крыльце было всё, как обычно.  Громкий смех Джисона, который заливался на всю округу, рассказывая очередную дурацкую историю. Чанбин подхватывал, добавлял что-то про бабушку или кота, и они вдвоём создавали такой шум, что вороны с ближайших деревьев срывались и улетали прочь. И молчание Хенджина. Оно длилось уже три недели. Почти все привыкли, что тот только молчит, да курит по несколько пачек сигарет в день. Иногда бросает пару слов, коротких, рубленых, в основном чтобы кого-то послать. Но прежнего Хвана, того, который мог завести разговор, пошутить, кого-то подколоть, не было. Минхо считал дни. Двадцать один день. Три недели с того самого момента, как Хенджин в последний раз нормально разговаривал. И, конечно, это совпало с тем, как в их школе появился новенький. «Ну сколько можно, Хёндж», — думал Минхо, наблюдая, как Хенджин в очередной раз закуривает. Пятая за последний час. — «Сколько можно себя мучить?» Но Хенджин молчал. Смотрел в одну точку на дороге, по которой каждое утро приходила в школу светлая фигура. Ждал. Надеялся. И ничего не делал. Сегодня было утро вторника. Обычное, серое, октябрьское. Ветер срывал с деревьев последние листья, и они кружились в воздухе, как маленькие мёртвые птицы. Скоро наступит ноябрь, а это значит, что пойдёт снег. Хенджин сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и сжимал в пальцах сигарету. Холодно, сыро. Но он не чувствовал ни холода, ни сырости, а только глухую, ноющую боль где-то в груди, которая не проходила уже двадцать один день. Время приближалось к 07:50. Хенджин знал это время. Он знал его с точностью до секунды, потому что именно тогда Феликс всегда появлялся на дороге. Ровно в 07:50, за десять минут до первого урока. И сегодня, как обычно, он увидел светлую фигуру вдали. Но что-то было не так. Феликс приближался, и Хенджин заметил, что он не один. Рядом с ним шёл какой-то парень. Высокий, намного выше Феликса. Из-за щуплого телосложения он казался ещё выше, чем был на самом деле. Длинные ноги, узкие плечи, куртка с яркой эмблемой — баскетбольной команды. Кажется, Хван видел этого парня в спортивном 11-В классе. Хенджин выпрямился в кресле. Сигарета замерла у губ. Они шли близко. Очень близко, плечо к плечу. Парень что-то рассказывал, активно жестикулируя, и явно пытался рассмешить Феликса. И Феликс… улыбался. Хенджин видел это даже с расстояния в сотню метров. Уголки губ совсем немного поднимались вверх в смущённой улыбке — та самая улыбка, которую Хенджин видел только раз, когда Феликс сказал ему «спасибо».  Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. В этот момент они проходили мимо крыльца. Мимо Хенджина. Феликс мельком глянул в их сторону — Хенджин готов был поклясться, что их взгляды встретились на долю секунды. Но Феликс ничего не сказал. Не кивнул, не замедлил шаг. Просто прошёл мимо, будто Хенджина и вовсе не существовало на этой земле. Да, Феликс делал так и раньше. Три недели они играли в эту игру — кто первый не выдержит. Но сейчас, когда его внимание забрал другой парень, это ощущалось совсем по-другому. Будто острый нож вошёл между рёбер. Медленно. Глубоко. Хенджин проводил их взглядом до самых дверей школы. Высокий баскетболист что-то сказал на прощание, похлопал Феликса по плечу (по плечу! как он вообще посмел?!) и скрылся за дверью. А Феликс даже не обернулся. — Хёндж, — тихо позвал Минхо. — Ты чего? Хенджин не ответил. Он медленно докурил сигарету, даже не чувствуя вкуса. Затушил окурок о подлокотник. Потом закурил новую. Пальцы чуть заметно дрожали. И то желание убивать вернулось. Оно было направлено на того парня, кто посмел подойти так близко. На того парня, кто отнял его внимание. На того парня, кто присвоил себе то, что принадлежало… «Что принадлежало кому? — спросил он сам себя. — Феликс тебе не принадлежит. Ты сам молчал три недели. Ты сам не сказал ему ни слова, когда он проходил мимо». Но эта логика не работала. Ведь чувства — не логика. Хенджин представил, как подходит к тому баскетболисту. Как хватает его за грудки. Как прижимает к стене и говорит тихо-тихо, так, что тот обоссытся от страха: «Ещё раз подойдёшь к Феликсу — я тебя с землёй сравняю, сука. Ты понял меня?» Он даже губами зашевелил, беззвучно произнося эти слова. Потом осознал, что делает, и затряс головой. — Хёндж, — Минхо повторил громче. — Ты бледный. Что случилось? — Ничё, — выдавил Хенджин. Голос звучал глухо, как из-под земли. — Всё нормально. — Не похоже, — Минхо перевёл взгляд на дверь, за которой скрылись Феликс и его спутник. — А, понял. — Ничё ты не понял, — огрызнулся Хенджин. — Я всё понял, — спокойно ответил Минхо. — Ты ревнуешь. Это слово ударило больнее, чем пощёчина. Ревнуешь. Хенджин никогда не ревновал. Никого. Никогда. Даже когда девчонки, с которыми он встречался, уходили к другим — ему было плевать. Потому что они были никем. Так, отношения на пару дней, и, если повезёт, на пару недель. А Феликс не был никем. — Я не ревную, — сказал Хенджин. — А кто тогда хочет убить того парня, который просто шёл рядом с Феликсом? Хенджин не нашёлся, что ответить. — Я вижу, Хёндж, — тихо сказал Минхо. — И тебе не нужно врать мне. Ты уже три недели мучаешься. Он тоже. Я вижу, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не замечает. Как замедляет шаг, когда проходит мимо крыльца. Как ищет тебя взглядом в столовой. — Не придумывай, — буркнул Хенджин, но в его голосе появилась надежда. Та самая, которую он пытался прятать три недели. — Не придумываю, — покачал головой Минхо. — И если ты сейчас не пойдёшь и не поговоришь с ним — этот баскетболист займёт твоё место. Потому что он хотя бы здоровается с ним. А ты даже этого не можешь. Хенджин промолчал. Сжал зубы так, что заныли челюсти. — Я не могу, — сказал он наконец. — Почему? — спросил Минхо. — Потому что я… — Хенджин запнулся. Глубоко затянулся, выпустил дым. — Потому что я не умею. Я не знаю, как это — говорить с тем, кто вызывает у меня… это. — Что — это? Хенджин не ответил. Но он знал. Он просто боялся произнести это слово вслух, даже про себя. — Хенджин, — Минхо положил руку ему на плечо. — Ты научишься. Но для этого надо начать. Просто начать. Скажи «привет» завтра. Всего одно слово. Хенджин смотрел на дверь, за которой скрылся Феликс. И где-то в глубине его мрачной, колючей души шевельнулось что-то, похожее на решимость. — Посмотрим, — сказал он.