Одной ночью в июле

У всех утро начинается с игривых солнечных лучей, поющих птичек за окошком и вкусного завтрака. А у Хëнджина с армейских флэшбэков. Духота до иссохших лёгких, затхлый запах старой мебели вперемешку с плесенью и проклятая песня «Pumped Up Kids» под ухом, которую он всё никак с будильника не уберёт. Под неё только автомат заряжать и по мишеням стрелять, представляя головы своих ненавистников, а не новому дню радоваться. Именно армия научила его быстро вставать, быстро собираться и не завтракать, потому что столовская еда была хуже дерьма на вкус. Кофе, сигарета, рандомный ширпотреб, висящий небрежно на спинке стула. Возможно, уже недельной давности. Потому что откуда у сиротки с низкооплачиваемой работой бабки на стиральную машинку? Он на неё даже копить не пытался, как и на починку засорившейся раковины. Привычный скрип старых досок под босой ногой разъедает приевшуюся тишину. На кухне испачканная кружка ждёт, когда в неё зальют кипяток, растворяя присохшие к стенкам молотые кофейные зёрна. Стоит на столе в окружении тарелки, вилки и переполненной пепельницы, словно компания заключённых, которые обсуждают план побега из этой вонючей дыры. В том числе и скопившиеся за месяц у входа бутылки из-под бухла. Хëнджин отдёрнул жёлтые шторы, пропитанные никотиновым дымом. Вроде не сильно, а пыли поднялось немерено. Дышать тяжелее стало, как будто в груди мешки с камнями. Серый туман в горле сухим стеклом осел, и тут же нос защекотало невидимым пушком, вырывая нескромный чих. По ощущениям, он все сосуды в клочья разорвал. Попытка в очередной раз открыть окно, дёргая за ржавую ручку, чтобы проветрить, провалилась. А пальцы всё равно судорожно потянулись за пачкой дешёвого табака. Сигарета медленно тлела между средним и указательным, пока её владелец задумчиво вглядывался в стекло. Надо бы по поверхности тряпкой пройтись, а то отпечатки липкие замыливают вид на безграничную лазурную воду и кремовый пляж. Прибойную зону, где вместо отдыхающих, рыбаки неподвижные. К счастью, с приливом и они пропадут бесследно. Если бы Хван и алкоголь были знаками зодиака, то их совместимость зашкаливала. Он в баре работает с момента, как из интерната выперли. Сначала думал, по совершеннолетию, вторую жизнь начнёт. Амбиции в жопе зудели, гормоны бесились, сумасшедшим рвением подталкивая на путь к успешному будущему. А потом отговорка «сейчас ещё чуть-чуть и в другое место устроюсь» как-то подзатянулась. С давним желанием переехать то же самое — не сложилось. То ли, потому что вечно денег не хватало, то ли просто смелости рискнуть. Оттого и слабости взяли верх. Если только алкоголизм по семейной линии не передался. Сегодня выходной по чистой случайности выпал. Сменщик из запоя внезапно вышел. Но надолго ли? Одному Богу известно. Хотя в высшие силы неохотно верилось. Как и в существование своих родителей. В детдоме любили всякую туфту заливать. Мол, детей аист на крылышках белых приносит. Только всех к маме с папой, а Хëнджина по дороге в общак для бракованных сбросили. Некоторым везло. Их забирали новые родители. Но Хвана удача с самого рождения на три весёлых буквы послала, ещё и отпиздила перед этим хорошенько. Что со мной не так? Вопрос часто топором в мозгах встревал. Во время плаванья, перекура, перед сном и утром. Извилины в косички сплетал, пока спирта тридцать оборотов его не выбивали. Может, мама испугалась, когда Хëнджин на свет появился? Увидела сине-бордовое орущее существо и выкинула? Или она здесь совсем ни при чëм? Вдруг папа изверг заставил бросить, потому что отпрыск незапланированный лишним ртом оказался? Все версии походили на правду. Никто и не убеждал в обратном. Хвану неизвестно, каково это, когда комплиментами засыпают, лелеют, красивое ссаньë заливают или, проще говоря, любят. И самому это притянутое за уши чувство испытывать не доводилось. Серьёзных отношений у него никогда не было. Разовый секс, не более. Да и как те строить, тоже не до конца понятно. В фильмах сопливых вроде показывают, парочки подарки друг другу дарят и в рестораны ходят, а у Хëнджина на это ни времени, ни финансов. Уже привык на плотское разводить бреднями. И остальным себе голову не забивает. Но пару дней назад что-то не по плану пошло. Ангелок с милым личиком, с небес спустившийся, растормошил своими лучами обыденный мир со сдохшими бабочками. Оживил завявшие, казалось, уже навсегда цветы под толстым слоем снега. Светлый, как солнышко, и невинный, как ребёнок. Феликс… У него волосы роскошные, ресницы длинные, глазки глубокие, доверчивые. Зияют чистотой души. Он напоминает котёнка, который жил у них на территории интерната. Такой же милый, безобидный. Его защитить хочется. И в первую очередь, от себя самого… Малыша бы в охапку, в карман и домой, никому не показывая. Но Хван права не имеет в свою грязь тащить. Дать ничего не сможет, не приголубит правильно, не накормит. Ещё и обидит так, что тот шипеть и царапаться начнёт. Вся эта история напоминала «Красавицу и чудовище». Единственная сказка, которую он знал, и в конец которой не верил. Потому что чудовище для всех навсегда остаётся чудовищем. И никакая красавица не согласится жить в холодном, поросшем густым плющом замке. Хëнджин стал напротив зеркала, заляпанного разводами. Вглядывался долго, в каждый прыщ на лице. Кожа бледная, как у мертвого, под глазами синяки с сиренево-болотными венами. Губы пересохшие с коркой. Это не исправишь, как ладонями не три, словно ластиком по испорченному рисунку. Волосы растрёпанные и торчащие пряди во все стороны бесили, изводя душу жгучим нытьём. Старая расчёска по скальпу царапала, порядок навести отчаянно старалась. Не то. Всё равно курятник. В сотый раз пальцы чëлку распушили. Непонятно, она лоб прикрывать должна или назад зачесана. Или вообще… Подстричься, что ли? Как перед армией? На работу собираться проще, чем к красавице. Даже не понятно, ждала ли она там или нет. Но Хван почему-то продолжал собираться. Стоял над рубашками двумя единственными. Выбирал, какого цвета надеть лучше. В итоге к футболкам перешёл, они хотя бы все чёрные. Еле определился. Пшикнул духи просроченные больше, чем обычно. И вышел наконец, сам с себя посмеявшись. По пути забежал в ларëк за жвачкой ягодной. Его любимой. Закинул подушечку сиреневую и пошагал дальше, пока у одного старого пансионата не зацепился взглядом за клумбу ярких тюльпанов. Свежие, раскрывшиеся. Бордовые с оранжевой окантовкой по краям. Лепестки, словно языки огня. Так и просятся быть сорванными, чтобы ароматом душистым кого-то порадовать. Хëнджин сперва счëл мимолётную мысль о букете глупостью, но спустя несколько шагов, решил вернуться. Рвал торопясь и неловко. Оглядывался, чтобы никто из своих не увидел. Позор же будет. Подумают, ворует или, что хуже, на свидание собрался. Уже к домику красавицы не с пустыми руками подходил. Только зря, как оказалось. — Уехали? Как давно? — Пару дней назад, сынок… Хозяйка любезничала, вот-вот на чай сплетничать пригласит. Но Хëнджину пустота всё нутро отморозила. Обвалилось с грохотом что-то, на надежду походящее. Кулак сжал ни в чём неповинные цветы. Они следом в мусор полетели смятыми стеблями. Выходит, не один он умеет вокруг пальца обводить. Да так ловко, что почти в собственный пиздёж поверил: о лунной магии на морском побережье и о невидимой связи, которая исчезла, не успев окрепнуть. Феликса, будто и не было. Галлюцинация под высоким, бьющим в голову градусом. Но Хван подозрительно трезв для выходного. Это срочно исправлять нужно, пока армейский голос не стал упрекать унижающим: «Слабак!» Он разворошил одним движением волосы, что так упорно укладывал, и отправился, руки в карманы. Домой или к собутыльникам, сам не знал. Даже привычные улицы запутанными дорожками виделись. Реальность ощущалась, как в линзах. Вроде всё то же самое, но другое. И перекрыто свежими воспоминаниями. С первым глотком водки, по горлу застрявший булыжник прокатился, облегчением обволакивая. Мир обыденный облик принял: скучный и безнадёжный, но безопасный для Хëнджина. Он знал, как в нём выжить и, как не сойти с ума. А недосказка осталась лишь утопией. Только от слова «утопиться».

***

Год спустя… Голова трещит от седьмой ночной смены подряд. Громкая музыка с отвратительным репертуаром насилует уши и мозг. Ко всему прочему, пьяные ублюдки нарываются быть отпизженными. Принеси-подай, иди на хуй, не мешай. Последней каплей становится жирное хамло, уверенное, что ему, якобы сто грамм недолили. — Зови своего главного, щ-щенок! — языком еле плетёт и на ногах не держится. На просьбы свалить реагирует агрессией, швыряя грязные стаканы. Хёнджин под раскат грома влетает на кухню, а следом сквозняк срывает со столов бумажки с заказами. — Заебло! — разносится на всё помещение, перебивая шипящий фритюр и звон посуды. По телу мандраж, дыхалку изнутри разрывает от жадных глотков спëртого воздуха в дуэте с гарью — чего-то сгоревшего на плите. Ноги несут к коморке, где заседает начальство. Бухает с каким-то подобным ему дегенератом, как и всегда по пятницам. Дверь от удара, чуть не срывается с петель. В лицо сразу врезается густой приторный туман кальяна, смешанный с перегаром и потом. — Блять, и долго я буду один пахать, как лошадь?! А? Чхве? А тот ни в одном глазу. Развалился наполовину на диване, наполовину на полу, со спущенными штанами. Его друг неподалёку в таком же состоянии. Хёнджин пинает его стëртым носком кроссовок, хлопает ладонями по щекам. — Вставай давай, — ноль реакции. —Долбоёба кусок… — на выдохе срывается. — Чë, опять надрался? В дверях Минхо — единственный адекватный. Он здесь и за повара, и за администратора. Много раз увольнялся, но всегда возвращался обратно, потому что бывшего наркомана на работу больше нигде не берут. — Помоги мне его на диван уложить. За руки, за ноги оба хватают. Раз-два и тело обмякшее уже на велюровой поверхности храпит. — Заменишь меня на баре? Мне покурить надо. Карие кошачьи глаза уставились, доверчиво моргая. Добрые и отзывчивые. — Только ненадолго. Хëнджин хватает с собой бутылку красного со склада и через чёрный вход выбегает, пятками сверкая. Мысленно просит у Хëна прощения, потому что на сегодня его рабочий день окончен.

***

Влажный песок мягко проседает под ступней, трудится ровный след оставить, но ледяное море наперекор смывает чёткие линии искусства. Волной шипит на тишину упрямую и умолкает, чтобы повторить с новой силой. Звёздам тусклым обличие на своей тёмно-синей поверхности показывает. И те его боятся, за тучами молочными прячась. Сегодня почему-то ветер морозит до мурашек, и впервые не пьянит вино. Знал ведь, что ящик хватать надо было… Капля на дне осталась. Одиноко переливается по кругу, пока на языке гладком не оказывается. Но Хëнджин трезв, как стекло. И с ним трезва реальность. Жестокая и дикая. Та, от которой он скрывался в убаюкивающих сумерках на опустошённом пляже. Смывал непотребные мысли, ныряя глубоко в солëную воду. И после, разглядывал сверкающий небосвод, будто в астрономии что-то смыслит. Но в этот раз природа сердится. Наотрез отказывается защитить, угрожая штормом. Оттого мерзкое чувство давит на грудь. Раньше это место было родным, а сейчас чужим мерещится. Надоела работа, надоел родной дом и ночные прогулки по тому же пути. Тюрьма, не иначе. Только ринься выбраться, и железная клетка электричеством поджарит. Временами внутри становится настолько пусто и мёрзло, что хочется за верёвку с мылом взяться. Но отчаянный план срывает трусость. Хван пару методов уже пробовал. Лезвие по запястью, которое так и не вонзилось в вены. И таблетки, которых оказалось недостаточно для передозировки. Остаётся только на задницу Чхве работать, пока не сопьётся или не сторчится, как его коллеги. Было столько шансов всё изменить, но он просрал каждый. О прошлом лете и сейчас со сладко-солёной досадой вспоминает. Ох, уж это излюбленное: «А что, если…» Что, если бы проклятую работу бросил? Что, если бы перестал жить от одного перепихона к другому? Что, если бы того милого парня сперва на свидание позвал или в гости не побоялся привести? Он бы уехал? Феликс сбежал бы? Его имя помнилось по сей день, как жаркое июльское солнце. Цветы, раскрывающие лепестки под сверкающими лучами. Первый, к кому Хëнджин отнёсся по-другому. Потому что от него не только телесного хотелось. Хоть и полыхало тогда внизу красным огнём и тянуло, как магнит к влажному, гладкому телу. В душе пожар пылал от искры. Той, которой последние лет семь не хватало. С ней не страшно и через клетку с током перелезть, выбравшись наконец из долбанного дня сурка, и по новой всё начать. Но Хван проебался… Сегодня лишь Луна понимает его. Светит голубым фонарëм, освещая привычную тонкую дорогу. А под ногами чьи-то следы: маленькие, аккуратные и почему-то до сих пор не смытые бушующей волной. Голые ступни прямо ступают, пытаются в расстояние между шагами попасть, приближая к тому самому месту. Миниатюрной копии Эдема. Где, казалось, никого не существует, кроме них двоих. Где глупо верилось в свои же фантазии. Хëнджин сюда больше никого не приводил. Лишь сам делал заплыв, вспоминая, каким раскалённым было чужое тело в прохладной воде, мягкие и сочные губы вкуса свежесорванной клубники, и что они шептали, укутывая плечо приятным дыханием, робко целуя. В нём не было ни капли пошлости. Милая детскость, пропитанная рассудительностью и мудростью не по годам. После него было всё не так. Неправильно и пресно. Ни один не смог заставить сделать то, что он сделал Феликсу. Те лапали нагло и бесчувственно. А плоть их потасканная, грязная, очернённая извращением, вызывала отвращение, нежели желание. Им только побыстрей закончить и свалить, продолжая жить бессмыслицей. Но с котëнком было иначе. Он не торопил. Трепетно касался лапками, переживая больно сделать. А главное — доверял. Смотрел на Хëнджина по-иному. С наивным блеском в глазах, новизну вызывающим. Благодарил за что-то без слов. И ведь хотел остаться рядом, а Хван оттолкнул. Теперь простить себе не может… Вдали безликий горизонт. Безграничность, что теменью страх наводит. В ней силуэт очерченный навстречу движется. Ещё один неудачник, бродящий по пустыне, потому что судьба наебать решила. Возможно, напиток виноградный наконец действовать начал. Просто чудится. Фигура всё ближе, заставляет засомневаться, что нереальна. В то время, как ветер бешеный отросшие каштановые пряди швыряет в лицо. Хëнджин их убирает, словно пелену. А толку, всё равно ничего перед собой не видит. Не успевает осознать, в какой момент мимо проходящий плечом его задевает. Надо бы ему объяснить «культурно», как ходить ровно. Только в сердце что-то ëкает. Прямо в пятки уходит, когда в голове образ всплывёт: будто ангельским крылом коснулись. Ноги дальше перебирать отказываются. Хван оборачивается и зажмуривается, головой качая в стороны, потому что поверить не может. И вправду чудится… Кто-то очень знакомый… Волосы блондинистые небрежно в пучок собраны, плечи ровные, худощавые ноги в коротких шортах. Со спины вылитый Феликс. И тоже остановился. В пальцах покалывает, в груди сердце вверх тормашками переворачивается. Мир замирает. Не шумит море. Не воет ветер. Лёгкие будто забывают, как функционировать. Он поворачивается. Ничуть не изменился. Глаза всё такие же игрушечные и смотрят по-прежнему. Будто не год прошёл, а одна проклятая ночь растянулась. Хёнджин не двигается. Втыкает, как идиот, пока внутри ломаются кости, рвутся старые швы и оживает то, что он никак не похоронит. Первым на ум приходит самое тупое: Поверье сбылось… И только потом, сипло: — Феликс? — кадык дёрнулся непроизвольно. В ответ лишь дрожание губ и взгляд прикованный. Внутри страх, тот убежит сейчас или призрачно исчезнет. Но тихий голос пробивается. Ещё не забыл. — Хëнджин? — следом улыбка вырисовывается, добротой успокаивая. Растворяет, как лëд, брошенный в горячий латте. — Привет… Феликс подкрадывается осторожно, руки за спину. Ступает по большим следам на мокром песке, не боится расстояние сократить. Его обнять крепко хочется. Прижать к груди и в этот раз не отпускать. Но формальность не позволяет. Как и мысль, что он здесь не один. Скорее, параноидальная, чем серьёзная. — Прогуливаешься? — буквы спотыкаются друг о друга. Связки впервые подводят. — Типа того. Румянец лёгкий на его щеках и переносице горит — следы от обжигающего утреннего солнца. — Сам? — Ага. Фух… Пальцы на нервной почве сами себя в карманах выкручивают. Он подходит ближе, и биение сердца сбивается с ритма, на шее пульс свой ощущается. С организмом что-то невообразимое происходит. Видно каждую его веснушку. Прямо, как в ту ночь. И луна также полная. Только капли мелкие приземляются с неба: то на лоб, то на плечи. Ликс голову задирает, открывая вид на бархатистую текстуру, на выпирающие ключицы и кадык, который зубами легонько прикусить норовит. Он почти шепчет что-то похожее на «Дождь начинается…», и вздох на кожу нежным покрывалом ложится. Его лицо бы ладонями объять и, еле касаясь, в кончик носа поцеловать. Сказать, чтоб не переживал. Хëнджин его от любого шторма укроет. Но вмиг всё волшебство рушится, напоминая о грязном. — Ты здесь по работе? Внутри неприятно скрутило. Это совесть тупым гвоздём под рёбрами засела. Не даёт соврать снова. Хван затыкает её силой. — Да… А ты? Я имею в виду… — он ладонью по мокрому затылку проводит. — Давно ты тут? — Пару дней. Феликс плечами обыденно пожимает. Срок отзывается ударом в солнечное сплетение. Неужели за это время они ни разу не пересеклись? — Ты отдохнуть или… Холодная влажность всё стремительнее ляпает по открытым участкам, стекая слезой. — Просто понравилось в прошлом году, — его пальцы тянутся к пучку на макушке, расплетают, резинку на тонком запястье оставляя. Блять, какой же он красивый… Хëнджин уверен, его прямо сейчас предательски выдают глаза. Там же целый млечный путь сияет. Он моргает вообще? Волосы светлые в жемчуге переливаются, по обе стороны на плечи ложатся. Как Феликс их не поправляет, а они в прежнее положение возвращаются. Он будто только со сна. Умилительный и пушистый. Котёнок. — Я тебя вспоминал, кстати, — его взгляд на босые ноги ускользает. Оба пальцами в горы песчинок закапываются. — Думал, зайти. Ну, туда, где ты работаешь. Но… — он начал ногу Хëнджина засыпать, играя. — Вдруг тебя там уже нет или… Ты мне не обрадуешься. Что-то щекочет нутро, смешок вызывая. Сдержать его сложно. Младший с такой серьёзностью говорит. Ему подыграть забавно. — Почему не обрадуюсь? — вновь на смех пробивает, но вместо, ухмылка, смущением приправленная, растягивается. — Ну, не знаю… Может, ты обижен на меня за что-то. Ноге под грудой мокрого песка, кажется, уже не выбраться. Ликс зарыл с горкой и не останавливается. Эмоциональный такой, под напряжением. Дотронешься — и волосы дыбом от удара станут. Но Хван рискует, наплевав. Тянется к макушке растрёпанной. Подумать не успевает, как пальцы сами в пряди заныривают. Расчёсывают, волны крутят. А те впускают гостеприимно и оплетают. Мягкие, словно хлопковые облачка. — Глупости не говори… У Феликса веки от удовольствия прикрываются. Кажется, скользни за вмятину за ушком, и он мурчать начнёт. — Я всегда тебе рад, принцесса. Ну всё, точно мурчит. Ещё и хмыкает тихонько, жаром душу согревая. А когда Хëнджин указательным и большим мочку массирует, совсем на ногах не держится. Бормочет что-то едва слышное и вперёд корпусом ведёт. — Мне хозяйка рассказала кое-что… — тон обходительный. — Я знаю, что ты приходил тогда… — тело сдаётся лёгкому давлению. Прилегает к Хëнджину. Он его по спине ладонью гладит, но ещё не обнимает. — Феликс… — хочется заткнуть его, ещё сильнее уткнув в плечо, лишь бы он винить себя не начал. Но малый за год настойчивости где-то нахватался. — Хëн, прости меня, а? — тепло его выдоха скользит по шее. Пробуждает волнение и мурашки сумасшедшие по позвоночнику пробегают до самого копчика. Если бы он только знал, о скольком ему Хван наврал, вряд ли б тут так распинался. — Не бери в голову. Сладость его волос встречается с запахом приближающегося ливня. — Я на тебя не злюсь, — молвит, вдыхая благостный аромат с густой макушки. — Главное, что ты снова рядом. Прежде никогда б такого не ляпнул. Себя не узнаёт. Но сердце не выдерживает, его изнутри разрывает какая-то горячая струя. Ошпаривает все органы кипятком. Спокойно стоять невозможно. Ликс кажется таким маленьким в мускулистых руках. Воздушный комочек счастья, который чëрт знает, за какие заслуги достался Хвану. Страшно его снова потерять. Равносильно воздуха лишиться. Драгоценное мгновение бы продлить, прижимая к себе ещё теснее, ощущая каждым миллиметром, каждым атомом. Он дышит сбито и слышно. Его щеки заметно нагреваются, а дождь срывается, чтобы охладить. Льёт хаотично, моментально впитываясь в волосы и ткань одежды. Молния зигзагом сверкает на горизонте и пугает. Да так, что Феликс Хëнджину коготками в спину впивается. — Не бойся… Враз раскат грома устрашающий звучит, поторапливая. Это не входило в планы, но предложение само по себе вырывается. — Пойдём ко мне? Его затянувшееся молчание волнением захлёстывает. Вдруг, на этот раз он не согласиться, или завтра без следа исчезнет. — А… тот сосед? Ну… с которым ты жил тогда? — Я в другом месте остановился. Там никого, кроме меня. Ух, как всë съёживается. В своей же шкуре неудобно. С каких пор врать стало противно? Лапки сильнее стискивают плоть сквозь тонкую футболку. Не отлипают. Ликс верит без лишних вопросов. И от этого сердце ещё больше жгутами режет. Его доверие не утекло, даже спустя месяцы. А Хëнджин так подло им пользуется… — Ладно… А у тебя чай зелёный будет? — Чай, кофе… Что захочешь. Ради тебя даже ящик пломбира спизжу с работы. Он лицо своё смущённое в грудь прячет, улыбку неловкую тыча, и трусится. Любимая олимпийка с тремя полосками сползает с плеч и переходит в хрупкие владения. Хвановым теплом обдает, защищая от ледяного ветра. — Пойдём…

***

Дом встречает привычным беспорядком, разбросанной обувью, парой бутылок из-под вина и жужжанием старого холодильника. Капли стекают маленькими ручейками по коже, разбиваясь о пол, а песок осыпается с ног. Хëнджин бросает сигареты с ключами в прихожей и сразу спешит на кухню ставить чайник. Только вот Феликс ютится у входной двери, спиной в неё вжимается и теребит замок олимпийки, сейчас сломает. — Тебе чай с сахаром или без? Ложку-две? — С сахаром… Три ложки… Вид у него виноватый, будто пакость сотворил и признаться боится. — Проходи. Чего стоишь? — Я… Боюсь тебе наследить… — Забей. Я потом уберусь. Очередная маленькая ложь. Хëнджин, благо, раз в месяц полы протрëт, неохотно тряпкой елозя. Чтобы младший не стеснялся, руку ему протягивает. Но вместо ответа миниатюрные пальцы край кофты накручивают. — Ну… Я так не могу… — Хорошо, скажи, что мне нужно сделать, я сделаю. — Покажи мне, где ванная. Только… У тебя есть тапочки? Какой же он дотошный… Тапочки? Серьёзно? Никогда их здесь не было. Но Хëнджин тяжело вздыхает и без слов принцессу на руки подхватывает. Лёгкая, что аж непривычно. За шею цепляется, обнимая, и краснеет ярко. Он несёт его в ванную и лишь там на ноги ставит. — Горячей воды мало. Так что не засиживайся. И душ не переключай, иначе… — сказать о засорившейся раковине, с которой всё сюда может ливануть, как-то стыдно… — В общем, просто не трогай и всё. — Хëнджин, а полотенце? Он приносит ему первое попавшееся из шкафа и прихватывает с собой ещё футболку с носками. — А, забыл сказать, что тут дверь до конца не закрывается.

***

Шум льющейся воды звучит по ощущениям уже час. Чай давно остыл. А дождь действует на нервы, тарабаня по стеклу. В этом хотя бы есть свой плюс — не придётся окна мыть. Как будто кто-то и вправду собирался… Хван выкурил три сигареты. Если ещё за четвёртую примется, затуманит дымом всю комнату. Он идёт к двери, спиной поворачиваясь. Затылком в стену вжимается и глаза закрывает. Щелка не маленькая. Всё разглядеть запросто можно, если захочешь. — Ты там ещё долго?! Сначала грохот глухой слышится, судя по-всему, кусок мыла по ванне прокатился. И только затем нервное: — Я… Уже всё… Сейчас… Хëнджин знает себя, без разрешения не войдёт. Но так ноет заглянуть, хотя б одним глазком. Он мысленно себя останавливает. Стоит представить алую, разгоряченную кожу, веснушки, каждую из которых поцеловать хочется, так в джинсах теснит. И еле видные русые волоски внизу живота, ускользающие туда, о чём Хвану лучше не думать, иначе ему срочно понадобится помощь правой руки. За дверью резко наступает тишина, когда душ внезапно замолкает. Через пару минут Феликс выходит: чистый, раскрасневшийся. От него пахнет мылом и шампунем. Сам в одеянье не по размеру. Чëрная футболка почти по самые коленки, главное прикрывает. А он натягивает ниже, будто Хëнджин там ничего не видел. Наверное, привычка… Когда он в кухню входит, присаживается аккуратно на край дивана, весь скукоженный. И пока вытирает махрой мокрые волосы, осматривает комнату вплоть до потолка. Хëнджину не обидно. Он всё понимает. Обычно одно другое компенсирует: не шикарный ремонт, зато по-домашнему, и наоборот. А у него ни того, ни другого. Но почему-то сразу оправдаться толкает. — Неуютно, знаю. — Всё нормально… Это же не твой дом… Последнее пробивает пулей и застряëт внутри. Давит на расковырянную старую рану. Хватит. Дальше так нельзя. — Если честно, мой. Признание вылетает ещё быстрее. Остаётся гильзой. Хван, вспомнив, что чай успел остыть, молча выливает его, ставя чайник заново. Надеется, что так можно слететь с темы. — Но ты же… — Я соврал. Феликс растерянно моргает, словно в голове пазл внезапно сложился. — А работа? — Я на ней уже лет семь пашу. Он медленно готовит кружки, тянет время, делая вид, что внезапно забыл, где лежит лимон. Но в спину вонзается: — Почему сразу не сказал? Пространство сужается. Вроде уже выдал правду, но легче совсем не становится. Новый глоток воздуха ощущается скомканным, лёгкие густо наполняя. — Потому что… Хёнджин собирается продолжить, но то ли страх, то ли самолюбие душит, схватив за шиворот. Взгляд застывает на трещине на кафеле, лишь бы Феликсу в глаза не смотреть. Потому что… Рядом с ним впервые захотелось показаться кем-то лучше. Не барменом из забегаловки, который там уже полжизни проморгал, и не брошенкой. А хотя бы человеком, которого не стыдно выбрать. — Просто это многое бы поменяло. — А сейчас, что меняет? Чайник автоматически щёлкает слишком громко, перекрикивая грозу. — Твоё отношение ко мне, разве нет? Эти облезлые стены и хлам… Можешь не делать вид, что тебе нравится. Я же не дурак. — Хëнджин… — он уголком губ ведёт. Сейчас, наверное, скажет, что ему пора, или жалеть начнёт. Только Хвану такое не надо. Утешение он и в кое-чëм другом найдёт. — Ты дурак… — а вот за такое, можно было давно люлей схватить. Но это ведь Феликс. Ему позволительно и на фиг послать. — Мне важно, кто ты, а не обои в твоём доме. Кулак сжимает керамическую ручку, полулунами ладони окрашивая. То ли Хёнджин не до конца понимает услышанное, то ли, чёрт… понимает слишком хорошо. — Пей чай, умник. Иначе опять переделывать придётся.

***

Пар поднимается над напитком. А Хван, вооружившись старым феном, устраивается позади Феликса. Бережно проходится тёплым воздухом по влажным прядям, внимательно распутывая. Боится сделать что-то не так. Тому, кажется, нравится. Он довольно щурится и голову задирает, когда пальцы лишнее со лба убирают. И содрогается слегка, когда шею задевают. Дальше в ход идёт расчёска. — Скажи, если неприятно будет, — губы едва касаются уха с серебряной серёжкой. Ликс кивает, произнося тихое «Мгм», и в позу лотоса усаживается. Щетинки гладко плывут по блондинистым волнам, пока на одном узелке не заминаются. — С-с… Прости, прости… Больно? — Всё хорошо, продолжай. На улице ливень усиливается, шумя ещё громче, и ветер штормовой с грохотом треплет жестяной козырёк. Но в доме тишина абсолютная. Она не бесит, не стесняет. Наоборот, после того диалога, навевает спокойствием. Только её внезапный звук прерывает. Феликс смущённо прижимает ладонь к животу. — Голодный? Хван себя ругает. Не додумался гостю сразу поесть предложить. — Немного… Он поворачивается, колени под себя поджимая. Зрачки тёмные, большие, расширились по-кошачьи. — Что у тебя есть? А тот в душе не чает. Готовить некогда было. — У меня где-то была лапша… Улыбка кривая сама за себя говорит. Принцесса такое есть не будет. — Ммм… А что ещё? Хван с волосами высушенными играет, и думает. Только вот в голову ничего не приходит. И уверен, даже если всю кухню перевернёт, ничего не найдёт, кроме сигарет и пыли. Он отлучается на пару минут. Шарит по карманам, кошелёк свой вытряхивает. Собирает всё в кучу и пересчитывает смятые купюры. Пойдёт. На доставку хватит.

***

Пока курьер задерживается, Хëнджин успевает принять быстрый душ. Почти ледяной, потому что Ликс всю тёплую воду на себя вылил. Вторая кружка чая заканчивается незаметно, и ленивые разговоры, состоящие из встречных вопросов по типу: «Какой твой любимый цвет?», перетекают в мини-экскурсию по дому. Комнаты демонстрируют привычный хаос, серость и ощутимое одиночество. Напоследок остаётся личное — спальня. Она чуть красочнее остальных. Потому что дырки на стенах закрывают акварельные рисунки. Слегка мрачные, но со своей глубиной. — Я сюда редко кого привожу… Так что, ты здесь первый гость. Феликс, скрестив руки перед собой, наблюдает, как Хëнджин постель шустро заправляет, борясь с непослушной простынёй, что до самого пола сползла. — Разве к тебе не заходят друзья или… семья? Носки по скрипучему полу скользят. Он шажками приближается, помогая край непослушный под матрас заправить. Вновь неосознанно давит на больное. — Для чего? Они останавливаются на секунду, хмуро глядя друг на друга. А Феликс невольно кусает губу свою полную, подозревая, что что-то не то ляпнул. — Ну, хотя бы просто в телик повтыкать. — Зачем? — Мы с моими по выходным обычно фильмы или аниме смотрим. Забавно, как быстро у Хвана одно чувство сменяется другим. Мягкое и вкусное на более жесткое и горькое. Что-то между ревностью и завистью. Но оба пекут в горле. — Детский сад, бля… — выплёвывает и продолжает возиться с постелью. В ответ тишина неловкая. У парня чистый интерес. Способ узнать поближе, а ему бесцеремонно грубят. Но глаза — две спелые вишни всё также смотрят, светом озаряя. — Ты милый, когда злишься. Что? Ещё раз. Что он сказал? Почему эти слова воздушной сладостью ту горечь обволакивает? Поглощает, не оставляя ни капли. — Я… Я не злился. Как не пытайся сохранить серьёзность, всё равно краска предательски выдаст. — Да честно… — Хорошо-хорошо. Но ты всё равно милый. Глазки ангельские исподлобья смотрят с восхищением. Просят обратить внимание на лицо, что в россыпи поцелуев солнца. Невозможно оторваться. Его черты, его миниатюрные морщинки от улыбки. Феликс идеален до умопомрачения… И непредсказуем. — Можно? — Что? — Обнять тебя… Если он сейчас не остановится, Хëнджин в липкую лужицу на полу превратится или улетит выше седьмого неба. — К-конечно… Он вжимается в талию, чуть с ног не сбивает. Обвивает с неудержимой силой. Тело безоружно. Только сердце колотится как ненормальное и в животе переворачивается всё, будто внутренности в узел стянули. — Больше никогда не спрашивай разрешения. Голос хриплый. Почти шепчет. Хван крепко прижимает в ответ и в темечко носом зарывается. Вдыхает родной запах глубже и в нём же растворяется. Вот бы так вечность простоять, наплевав на всё, что происходит за пределами: на шелестящий ливень, на работу и на время утекающее тоже. Сейчас ничего не имеет смысла. Лишь бы человек, с которым забывается терзающее, был рядом. — Мне так хорошо с тобой… Признание вылетает прямиком из левой груди и оседает в комнате, словно волшебная пыль. Казалось бы, фраза простая, но столь могучая. Мигом создает уют на месте, где всегда царила пустота. Ликс упирается подбородком под самые ключицы. — Мне с тобой тоже… Его прохладные ладони скользят по спине, проникая под футболку так, будто делают это каждый день. Их ласки нравятся до вставших волосков, до того, что называют бабочками в животе. Они плывут вдоль позвоночника с высоковольтным током и до напряжённого пресса. — Хëнджин… Собственное имя во рту тает. Изводит томно заскулить, вместо того, чтобы просто отозваться. Ещё одно слово, и он сорвëтся. Не стерпит жалкие сантиметры без возможности ощутить вкус сахарных губ снова. — Пожалуйста… Приоткрытый рот, блестит после языка, манит, окончательно лишая остатка рассудка. Пожалуйста, что? Проси, что захочешь. Хоть звезду с неба. Хоть в магию поверить. Чужое колено вклинивается между ног, вынуждая последнюю здравую мысль захлебнуться в кипящем жаре. И впервые перестать сопротивляться. — Поцелуй меня…

***

Матрас прогибается под весом обоих, а недавно заправленная простынь выползает из углов. Плевать. У Хëнджина крышу сносит от той мягкости, что обволакивает мокро и плотно. Словно цепи срываются с запястий и шеи. Феликс на вкус слаще любого торта, воздушнее заварного крема. Тает на языке, растворяясь вместе с его прежней робостью. Впивается жадно, так, что не оторваться. Кусает нижнюю, обрекая её не больно пульсировать. Руки под футболкой судорожно ощупывают гладкое, как шёлк, тело, оставляя пунцовые украшения. Им не насытиться. Его тонкими изгибами и округлыми ягодицами, что идеально помещаются в ладони. Последняя попытка сдержать себя, чтобы не отлюбить прямо сейчас, растекается жаром по венам. Он сверху, его упругие бёдра плотно прилегают к собственным, прижимая к твёрдому возбуждению, что упирается в солнечное сплетение. Прошлогодние воспоминания мелькают фотоплёнкой. Ночь, прохладное море и Феликс, трясясь, раздвигает ноги. Только в этот раз сам напрашивается. Цепляется за влажную шею и вдавливает в себя с сокрушительной силой. Где такого понабрался, даже думать не хочется. Но так отрадно. Особенно хорошо, когда он, задрав футболку по самый подбородок, не прекращает скользить по торсу вверх и обнимать Хвановы плечи, будто и правда изголодался, только не по еде. — Сними её… — в рот шепчет. В считанные секунды вещь летит куда-то на пол. Дыхание перехватывает у обоих. Феликс вонзается где-то у лопаток, оставляя безобидные царапины, и целует. До припухлости, до синего оттенка. Пробует с наслаждением, словно то самое клубничное мороженое. Глухо мычит от удовольствия. А Хëнджин, как в бреду. Медленно плавится от пылких прикосновений. Каждую мышцу пробивает ватным ощущением. Напрягается лишь в одном месте. Подпускать Ликса к себе так близко, всё равно что снова добровольно подсаживаться на слабость из раза в раз. Испытывать самую выматывающую ломку, а затем глупо срываться. Но от самого сильного наркотика его отвлекает звонок. — Бляя. Доставка… — Хëнджин отстраняется всего на миллиметр, собираясь взять телефон. Нутро колит от желания обратно занырнуть языком в тëплую полость. Кислорода не хватает, чтобы хотя бы поздороваться в трубку. Но Феликс тянет обратно, надавливая на затылок. — Пусть подождёт… Врезается ярко-красными губами и носом жадно втягивает воздух, пока на фоне продолжает играть глупая мелодия. Какой же он горячий сейчас, что тиски домашних штанов тупую боль вызывают. Невозможно терпеть. У Хвана нахер сносит тормоза. — Больше не могу… Грудь вздымается, словно после пробежки. Пальцы торопливо хватаются за резинку, но Ликс перехватывает. — Я сам. Какое же благостное облегчение, когда он высвобождает двадцать полных сантиметров, ляпающих по животу багровой головкой. Той, что умоляет огладить и пройтись смазанной подушечкой по всей поверхности. Младший, сглатывая, смотрит под собой, хлопая ресницами, будто член видит впервые. А затем… — Я хочу, чтобы ты тоже увидел меня полностью… Тянет за край хлопковой ткани, плавно оголяя линии стройного изящества. Любимая футболка летит в неизвестном направлении. При свете он ещё прекраснее. Его плечи также зацелованы солнцем, как и розовые щеки. Ключицы выпрямляются, косточки выступают, когда слегка потягивается. Идеален. Из дырочки течëт прямо на живот, прорванной трубой. Хван ведёт вдоль рёбер, едва заметному рельефу живота и обратно. Не верит, что вновь может наслаждаться хрупким совершенством. Что снова ловит выброс дофамина и теряет связь с реальностью. Влажная кожа липнет к ладоням и горит температурой сорок. — Какой же ты красивый… Феликс вдруг содрогается, то ли от того, как благостно пробирает фраза, то ли от прикосновений. Хочется прижать его, пухлые уста к устам и сердце к сердцу. Хëнджин тянется за очередной дозой кайфа и скулит. Но тот останавливает, кистью накрывая. Не разрывая зрительного контакта, сам ведёт от затвердевших сосков к выпирающему чёткому очертанию. Ладонь пачкает вязкой прозрачностью. Тëплое, налитое, упирается плотно и бьёт изнутри сумасшедшим потоком. Ликс не сводит взгляда с длинных пальцев. Хван цепляет резинку с брендовой надписью и с разрешения тянет вниз, обнажая то, что так упрямо пряталось весь вечер. До чего хорош… Головка цвета феликсовых нежно-розовых губ блестит в стекающей жидкости. Голубые венки заливаются пульсом. От одного вида спазмом низ живота сводит. Хёнджин, издеваясь, обводит большим прямо по уздечке и тут же получает желанный всхлип, зависший в воздухе. Скользит постепенно, гибко до самого основания, ляпая смазкой. Феликс валится вперёд, опираясь рукой в рядом лежащую подушку. Из уголков глаз сияют застывшие слёзки. Он благодарит тем же, оплетая маленьким кулаком внушающую ширину. Задевает самую эрогенную зону. В приятном ахуе аж невольно рот приоткрывается и глаза закатываются за орбиты. Как же, сука, хо-ро-шо. Он прислушивается, исследует с кротостью и трепетом. Так чувственно доставляет удовольствие. И знает заведомо, без подсказок, где ускориться, где осторожно поласкать, чтобы Хëнджина к чёрту размазало. Чтобы, крепко зажмурившись, засверкали разноцветные салюты. А сейчас выбирает замедлится и этим изводит ещё больше. Спустя пару плавных движений, не удерживается. Падает сверху, тяжестью накрывая и дрожа дышит в шею. Семь минут в раю. Самые нежные объятия. Феликс обжигает, тихо молвя: — Обещай, что сделаешь то, о чëм я попрошу. Хëнджин в порыве целует горящими губами, покуда дотянется. В жаркую щëку, мочку и шею. — Проси, что захочешь… — Будь моим первым. Кровь в жилах застывает на секунду. Вокруг мёртвая тишина, даже ливень за окном не шумит. Мозг пытается осознать услышанное, но мысли уже давно превратились в кашу — Ты хочешь… Хочешь, чтобы я… — Да… Ликс произносит это едва слышно, и будто сам удивляется своей смелости. Его пальцы сжимаются на плече крепче. Он держится за Хвана, как если бы мог уйти на дно ночного моря. На ум приходит самое тупое, даже произносить это неловко. О таком обычно не спрашивают вслух. Особенно когда ответ уже однажды слышал. — Ты всё ещё… — Мгм… Девственник, — он говорит вполтона, будто до сих пор стыдится этого слова. Спустя целый год. — Так вышло, что у меня было только с тобой. А потом… До тебя я даже не был уверен, что мне это нравится, — глаза, таящие подлый страх, смотрят прямо, но ресницы всё равно трепещут. — А теперь я хочу так же, как тогда на пляже, только по-другому. Хëнджин желает того же. Намного сильнее, чем тот может себе представить. Но боится, всё испортить. Боится, чтобы после этой ночи Феликс не возненавидел собственные воспоминания. От этого внутри становится так странно. Сердце вдруг утихомиривается. Каждый удар отдельно ощущается в груди. Только вот пушистый котёнок напротив с надеждой ждëт ответа. — Пожалуйста, ты обещал, что согласишься… Насколько просит и верит. Несмотря на враньё и недолгое знакомство. Ладонь медленно льнёт к его лицу. Хван стирает влажную дорожку, сам не замечая, когда тот успел расплакаться. — Эй… Голос звучит хрипло, но мягко. — Я сделаю, как ты попросишь. Слышишь? — он прижимается лбом ко лбу. — Я не обижу тебя… — шепчет и прикрывает веки, мысленно забирая ту боль и грусть. Ликс окутывает чутко, сливая их тела воедино. Тихо шмыгая носом в плечо. — Я знаю ответ, но всё равно должен спросить… — Хван захлёбывается в ноющем чувстве. Заводит мокрую прядь за ухо и дарит медленный поцелуй в уголок распухших уст. — Ты точно хочешь? Феликс смотрит снизу-вверх. Молчит долго. А изнутри истомой давление ебашит. Просто с ума сойти можно. Неужели кто-то может быть таким сексуальным и милым одновременно? И Хван вот так просто позволяет кому-то дёргать за нервы, как за ниточки? — Я… Не томи, ну же, скажи, скажи… — Я хочу тебя…

***

Он аккуратно подается назад, увлекая за собой. Хëнджин на четвереньках ползёт. Семенит, как кобель за сукой. Простынь шуршит под телами. Ликс ложится первым, волосы рассыпаются по подушке золотистым беспорядком. Колени несмело расходятся, провоцируя облизнуться на раскрывшийся вид. Его поза… Его оголенное беспорочное тело в полном распоряжении. Хëнджин полыхает в огне, проводя языком по бьющему в пульсации стволу. Обливается слюной, как голодный щенок, и скулит, каждый раз, когда Феликс в усладе тянет за волосы. Кончик скользит вокруг головки, пока надутые губы из неё испивают. Сахарный… По-прежнему… Бледные бёдра невольно открываются шире, и пламя прожигает насквозь. Испепеляет органы, превращает кровь в обжигающий пар. Хëнджин не уверен, что выдержит. С члена обильными каплями стекает на застиранную поверхность. Однажды он уже едва не кончил без рук, в этот раз его сила воли слабее. Единственное спасение — сжать ноги. Почти крест на крест. И думать о другом. Но у Ликса мускулы тихонько подёргиваются. Он в очередной раз стонет — томно и красиво… Знает ведь, что Хван падок на такое, как зависимый. Он сделает всё, чтобы услышать этот мелодичный звук снова. Потому погружается глубже, до самого бритого лобка. А потом выныривает, скользя гладкими стенками, и мокро причмокивает на конце. Крадёт любимое: — Хëнджин-а… Имя вылетает в потолок и ударяется с грохотом. Попадает в кровь, растекаясь в экстазе. Ещё… Феликс стискивает челюсть, втягивая протяжное «С-сс» перед тем, как завыть: — Хëнджин-а, я так близко… Подожди… Хван отрывается. Отчаянно пытается отдышаться, но кислорода не хватает. Пиздец как манит вернуться. По вискам пот бежит, ляпает на розовую кожу. И он срывается, оставляя тропу из коротких поцелуев на внутренней стороне бедра. Нежно прикусывает плоть. Ему всё равно мало. Оторваться не может. Опять тащит в рот горячее очарование, но замирает где-то на стыке. Потому что неожиданно останавливают впутанные пальцы. Феликс за чёлку тянет, приказывая выплюнуть. — Ещё рано…

***

Хëнджин в спешке копается в ящике тумбы у кровати. Волнение охватывает и трясёт безжалостно. — Да чëрт, где она… Рука наконец нащупывает продолговатый тюбик. Сжимает, не рассчитав силу, выливая половину прохладной жидкости на себя и чужой пресс. — Твою мать… Прости… Щëки заливает лëгкий зной от ласковых рук. — Тихо-тихо… Не спеши. Ты всё делаешь правильно. Аромат клубники врезается в спëртый воздух. Возбуждает сильнее, чем самая грязная мысль. Потому что пахнет их первой встречей и первым поцелуем. Хëнджин пытается вытереть смазку с младшего, но в итоге размазывает, пачкая постельное. Он немало в жизни дурака валял. Делал всё на отъебись, не заботясь о качестве. Но сейчас почему-то старается довести всё до идеала. Как грёбаный педант с синдромом отличника. Переживает, чтобы всё как в тех сентиментальных фильмах было. Но чем сильнее сдерживает в себе что-то до боли походящее на животное, дикое и первобытное, что выламывает грудину, тем делает себе же хуже. Лёгкие захлёбываются в рваных глотках воздуха. Пальцы жмут на выключатель рядом, погружая комнату в полумрак. — Останови меня, если передумаешь. Губы целуют, как в последний раз. Крепко и преданно. Чувствуя на себе вибрацию приглушённого: «Не передумаю…» Сумасшедший сквозняк врывается в комнату с ноги, чуть не выбивая окно. Развивает занавески и обдувает бризом мокрые тела, залитые лунным перламутром. Хëнджин спускается ниже, лучше упираясь коленями в матрас. Вылизывает низ плоского живота, распробуя остатки лубриканта. В одержимости прикусывает тазовые костяшки и снова лижет, заглаживая вину за принесённую боль. Феликс извивается на смятой простыни. Руки удерживают его сильнее. Его больше никогда не забыть. Его пот въелся в кожу, стоны вклинились в голову. А сам он вызывает привыкание. Раз попробуешь и больше не сможешь жить, как раньше. Его хочется физически. Страшно как. Но ещё сильнее хочется эмоционально. Его неосязаемого тепла, доброты и чистоты. Без него Хван умрёт. Перестанет существовать. Распадётся на атомы, как в эпицентре ядерного взрыва. Лёгким толчком он тянет Феликса на себя, ближе, плотнее, а тот приподнимает тощий зад, задирая ноги к верху. Набухший член утопает в клубничной жидкости, переливается в глубоком синем под звуки волнующегося моря и мажет между округлых половинок. Мерно, еле задевая чувствительной головкой мелкие морщинки входа. Воздух резко застревает в горле с кратким всхлипом. Хëнджин больше не может вдохнуть. Ему слишком приятно. Нутро стискивает. Перед глазами плывёт картинка сбитыми пикселями. Быть почти в нëм немыслимо и опасно. Грозит потерей сознания и лопнувшим от удовольствия сердцем. Он впервые толкается, ощущая, как узкие стенки мерно обволакивают теплом. Вакуумом втягивают глубже. — Расслабься, милый… Руки гладят тонкие бока, губы пылко целуют в кончик носа. Ликс, закрыв крепко глаза, обвивает шею и, заикаясь, шепчет на ухо то, что никогда бы не сказал при свете. — Я дрочил в твоей ванной… Но только потому что, ах… Ещё один толчок. — Потому что боялся не выдержать до спальни. Хëнджин распадается на мелкие, невесомые молекулы. Стенки пульсируют, хочется проскользнуть по самые поджатые яйца. Растянуть так, чтобы член всегда входил так гладко. И чем дальше, тем труднее Феликсу дышать. В ушах звенит последнее. Это конец. Конец его ебаного мира. Если бы он только знал, ворвался тогда без задней мысли. Трахнул Ликса прямо в ванной. Трахнул на кухонном столе, послав к чёрту зелёный чай с тремя ложками сахара. Послал на хуй осторожность и правильную романтику. Попросил бы после трахнуть его самого, привязав к кровати. — Я пиздец как хотел тебя в тот момент… Головка вязко задевает мягкую точку, едва касаясь, и младший содрогается, впивается в полуоргазме в спинку кровати. Следом беспомощно цепляется за плечи. Весь трусится, когда приятное повторяется. В агонии искусывает губы до лишившихся следов от зубов. — Быстрее… Пожалуйста, быстрее. Хëнджин проникает до предела в такт шумным волнам. Мошонка с хлопком снова ударяется о ягодицы. С каждым покачиванием выбивает новый звук: то тихий всхлип, то сорванный стон. Кровать скрипит под весом обоих. И вместе с тем, Феликс бьётся макушкой о спинку. Ладонь накрывает, нежно оберегая. Это сводит с ума сильнее любой пошлости. Его хочется любить всю ночь, всё утро. Любить… Телом и душой. В этом прелестном создании столько позитивных чувств, слитых в одно большое. Они столбом вливаются в тёмную душу. Пока Хёнджин сбивается с ритма, утыкается лбом в хрупкое плечо и выдыхает сквозь зубы, потому что внутри настоящее короткое замыкание. Феликс выгибается навстречу сам. Просит ещё каждым дрожащим движением. Накалённо давит на поясницу, погружая в себя глубже, поднимая жар по всем чакрам к самой высшей. К той, что посылает в бескрайний космос: «Я ничего про него не знаю, но, похоже, люблю». Он плывёт большим пальцем от шепчущих сладости губ до сочащейся в преэкуляте уретре. Позволяет Феликсу вдохнуть перед тем, как охватить твёрдый член. Локти затекают, колени пылают в пекучей боли, но Хëнджин не прерывается ни на секунду. Надрачивает в темпе размашистых раскачиваний. Наблюдает, как Ликси носочки тянет. Он одаривает его трепетным поцелуем в голень. В голове тысячи мыслей и одна самая громкая: «Больше никогда не исчезай…» Сердце колотится, выламывает рёбра. Смазка слышно хлюпает. Хван чувствует приближающийся пожар и целует, вторгаясь в тёплый рот языком. Феликс гибко выгибается под ним и продолжительно мычит в щëки. Его ногти едут по спине, оставляя следы. А худые ноги сжимаются на талии. — Хëнджин, я вот-вот… Кончу. Губы не успевают промолвить до конца, как в кулак льётся горячая струя. Вязкая, словно сироп, липкая, будто топлёный сахар. Вены вырывает из-под кожи. Нервы бьются в судорогах. Хвану хватает пары грамм в олицетворении тяжёлых движений, чтобы захлебнуться в передозировке. Член, дёргаясь, выходит и спускает в серебряном блике на живот. Пачкает грудь и парой брызг достаёт ангельского лица. Хëнджин размякший падает рядом, поджимая Феликса к себе под бок. Больше не имеет сил пошевелиться. Реанимация не спасает. Он не чувствует собственного тела и совершенно не слышит своих мыслей. Только чувствует, как пробегает летний ветерок. В окне шелестит прибой, а в сантиметре звучит сбитое дыхание.

***

Солнце будит, щекоча жгучими лучами. Слышно кричат чайки. Казалось, морской воздух давно приелся. Но почему-то сегодня ощущается по-новой. Свежий, солёный и впервые никуда не торопит. Это утро могло стать самым благодатным в жизни. Могло запомниться нежными объятиями в постели до двенадцати и вкусным завтраком под тёплые разговоры на кухне. Но глаза раскрываются резко в покалывающем страхе. Потому что рука не нащупывает рядом ценного. Феликса нет. Хëнджин может счесть всё вчерашнее сном наяву, но он был трезв. И вывернутая наизнанку футболка, небрежно брошенная на второй половине кровати, говорит об обратном. Как и две грязных кружки на кухонном столе, и десятки пропущенных от курьера. Наспех сколотые волосы и криво натянутые джинсы. Пара стопок водки, припрятанной в шкафчике под мойкой. Три — для мотивации. Босые ноги на всех порах несут к тому же месту, что и год назад. Топчут клумбу с цветущими тюльпанами и почти кровоточат от впившихся острых камней и осколков ракушек. Хозяйка вновь любезничает. Отвечает, что вещи Ликса ещё здесь, но уже собраны. Солнце больше не щекочет, паляще печёт и дурманит. Хëнджин за голову хватается, словно в миг потерял всё. Отчаянно решает проверить лишь одно место. Бежит, едва не спотыкаясь по деревянным, дырявым ступенькам. А затем по кипящему песку. По тому же пути, что вчера, вспоминая каждую свою мысль. Морской ветер бьёт по щекам, песчинки летят в рот. Душа вылетает на мгновение, когда видит родную фигуру, сидящую у берега. Он даёт себе возможность отдышаться и только потом подходит, присаживаясь рядом. Аккуратно, практически спрашивая разрешения. Ему сказать «доброе утро» страшно. Но будто и ничего не нужно. Феликс сам начнёт, если пожелает. Море в точности, как в их первую ночь. Умиротворенное, плещется, словно дитя, зовёт искупаться, но не до него сейчас. — Я не хочу уезжать, Хëнджин… — он переводит взгляд с голубого горизонта и уходящих кораблей на Хвана. Глядит с той же детскостью, хотя ещё вчера её лишился. — Я хочу остаться с тобой. — Ты можешь остаться ещё на пару дней… — Не могу… Перебивает. Щурится от яркого жёлтого цвета, что вновь исцеловывает его славное лицо, и продолжает. — Поехали со мной, а? Вот так просто, в лоб. От предложения мутит сильнее, чем от тошноты на похмелье. Ещё вчера Хëнджин был готов лишиться старой жизни. Послать всё к чёрту. А сейчас, когда реальность не просто коснулась его, а залезла в грудь, переворошив привычное, становится не по себе. — Будем жить вместе, у меня. Я знаю, что ты любишь тишину и прогулки по ночам. И да, там нет моря. Но я постараюсь сделать для тебя всё, чтобы ты чувствовал себя как дома. Найдём тебе работу. Будем каждые выходные ездить сюда. Заведём собаку, назовём её Кками. Тебе же нравится это имя, да? Хëнджин не может ответить, потому что если рот раскроет, уничтожит враз красивую сказку, которую создал Ликс или которую породило то глупое поверье. Уже совсем не важно. — Ну, хочешь, заведём котёнка. Правда, нужно будет Хану купить клетку попрочнее… А ещё ты любишь итальянскую кухню? У нас недалеко есть хорошее место, где вкусно готовят. Можем сходить туда, тебе понравится… — Феликс… Имя царапает горло изнутри. — Ладно, хочешь, будем ездить сюда чаще. На моей новой работе дают больше отпускных… Он сейчас такой счастливый. Не хочется делать ему больно, но… — Феликс, блять, нет. Хëнджин отрезает жёстко. Самому невыносимо мерзко. Но в ледяном тоне он узнаёт настоящего себя. Того, кто привык жить рутиной, и того, кто был зависим лишь от одной вещи. — Не будет никакой жизни вместе. Не будет собачки, котиков и всего остального. Ликс ещё больше обнимает колени и поджимает их к груди. Смотрит испуганно снизу-вверх, словно на чудовище. — Почему ты так говоришь? На глазах слëзы. Стекают маленькими ручейками по щекам, затекают в уголки всё ещё манящих губ, но вытереть, рука не поднимается. Куда-то вдруг делась та притянутая за уши нежность. Скорее, спутанная с потребностью быть кому-то нужным. — В жизни не так всё просто. Ты посмотри на меня. Думаешь, я смогу за кем-то ухаживать? Убирать дерьмо и вычëсывать, блять, шёрстку? Или что я смогу утроиться на хорошую работу? У меня максимум бумажка о среднем образовании с интерната и ещё выписка из рехаба. Меня ни в одну кантору не возьмут… Даже в самую шаромыжную. Правда горчит на языке сильнее водки. Будто снова восемнадцать и впереди неизвестность. — С интерната? О чём ты? Хёнджин долго смотрит на песок между ними. На собственные пальцы, вжавшиеся в колени. Если посмеет обнять того за плечи, сломается. Сорвëтся. — Сколько всего ты ещё не знаешь обо мне… И лучше бы не знал вообще. — Мы живём такие разные жизни, Ликс… И вряд ли сможем прожить их вместе. Хван не поворачивается, только слышит собранный голос. — Ты хоть что-то чувствовал вчера? Тело фантомно ощущает прежние прикосновения, влажные поцелуи и яркое завершение. А душа — уйму тепла и ещё чего-то, что не имеет названия, а лишь чувствуется на ином уровне. Кажись, за гранью настоящего. — Я знаю, что ты хочешь услышать, но не могу ответить тем же… Не потому что ничего не чувствовал. А потому что сам не знаю что. И ведь Хëнджина ещё греет что-то. Это совсем не солнце. Это присутствие ангела рядом. Окутывает, оберегает и молит заглушить собственную гордость. Победить терзающий страх. — И мы оставим всё вот так? Он спрашивает напоследок, будто даёт последний шанс. Сверлит взглядом и терпеливо ждёт. И ведь Хван знает — такого больше не найдёт. Никогда не испытает те две ночи вновь. Феликс — его личный ангел-хранитель, который так и не дождался ответа. Его шаги сливаются с шелестом воды. А в груди медленно угасает тепло. И, сука, как же не хочется прощаться. Не хочется терять его навсегда. — Ликс! — неожиданно кликнет Хван. — Приезжай на следующих выходных. Тот ладошкой, как козырьком, защищает заплаканные глазки от знойных лучей и всё равно добродушно улыбается. — Передумаешь? Хëнджин криво ведёт уголок губ и пожимает плечами. Внутри вдруг печалью тянет. Он смотрит вслед уходящему ещё долго. Пока силуэт с белопёрыми крыльями окончательно не растворяется в слепящем белом свете. Передумает… Если только не будет поздно…