Идеальный враг

Хёнджин не знал, что его бесит больше: то, что Феликс — отличник, то, что Феликс умеет драться, или то, что Феликс существует в принципе. Но хуже всего были пары. Особенно те, где профессор любил задавать вопросы. Потому что Феликс всегда, всегда тянул руку. Даже если вопрос был риторическим. Даже если профессор просто задумался вслух. — Итак, какова была основная причина экономического кризиса конца девяностых? — профессор Ли обвёл аудиторию взглядом. Тишина. Кто-то старательно делал вид, что пишет. Кто-то пялился в телефон под партой. Хёнджин, например, рисовал чёртика в углу тетради. — Я могу ответить, — раздался тихий, но уверенный голос с первой парты. Хёнджин закатил глаза так сильно, что чуть не увидел собственный мозг. — Конечно, Ли, — профессор даже не удивился. — Мы тебя слушаем. Феликс выпрямился ещё больше (куда уж больше? он и так сидел как палка) и начал выдавать. Чётко, по делу, с датами, фамилиями и ссылками на источники. Без бумажки. Наизусть. — …что привело к девальвации валюты на тридцать семь процентов, — закончил Феликс и скромно опустил глаза. — Превосходно, Ли. Аудитория зашумела. Кто-то восхищённо выдохнул, кто-то раздражённо заелозил. Хёнджин же сложил пальцы рупором и прошептал так, чтобы слышали три ряда вокруг: — Бота-а-ан. Ботан вонючий. Феликс не обернулся. Но Хёнджин заметил, как напряглись его плечи. — Ты бы ещё язык ему вылизал, — продолжил Хёнджин чуть громче. — Может, тогда автоматом возьмёшь? — Хван, — профессор поднял глаза. — У вас есть что добавить по теме? — Нет, — Хёнджин развалился на стуле. — Я просто восхищаюсь нашим местным ходячим учебником. Несколько человек хихикнули. Феликс остался неподвижен. Только пальцы, сжимающие ручку, побелели. Это была их обычная рутина. Феликс отвечал — Хёнджин подъёбывал. Феликс получал пятёрку — Хёнджин громко и демонстративно вздыхал. Один раз он даже сложил руки лодочкой и пропел: «Святой Ли Феликс, помолись за нас, грешных». Феликс тогда резко обернулся, и в его глазах было столько ярости, что Хёнджин на секунду испугался. Но всего на секунду. Потому что на физкультуре всё было по-другому. Там у Феликса была справка. Постоянная. На полгода. — Освобождён, — равнодушно говорил преподаватель, и Феликс отправлялся на скамейку. Сидел. В своём идеальном спортивном костюме (дешёвом, застиранном, но идеально чистом). Смотрел, как остальные бегают, прыгают, играют в волейбол. И ждал. Хёнджин ненавидел физкультуру именно из-за этого. Потому что он был в центре событий — в потной футболке, с мокрыми волосами, красный от нагрузки, — а этот веснушчатый гадёнок сидел на скамейке и сверлил его взглядом. А потом Феликс делал подножки. Не каждый раз. Не слишком часто. Но всегда — неожиданно. Хёнджин мог идти к выходу после занятия, мог возвращаться с мячом, мог просто проходить мимо скамейки, чтобы забрать бутылку с водой. И в самый последний момент — бля. Нога Феликса резко вылетала вперёд, цепляла лодыжку, и Хёнджин летел на пол. Однажды он так приложился коленом, что неделю хромал. — Ли! — рявкнул тогда преподаватель. — Убери ноги! — Извините, — Феликс смотрел невинными глазами. — Судорога свела. Судорога. Ага. Судорога, которая всегда случалась именно когда Хёнджин проходил мимо. — Ты труп, — прошипел Хёнджин, поднимаясь с пола и отряхиваясь. — Удачи в следующем забеге, Хван, — вежливо ответил Феликс. — Ты, кстати, неправильно дышишь при прыжках в длину. Хочешь, объясню как надо? — Пошёл ты. — Я то сижу. Лучше ты иди, желательно нахуй. Хёнджин бесился. Внутри всё закипало, хотелось схватить этого рыжего за ворот и встряхнуть как грушу. Но при преподавателе нельзя. При всех — тоже опасно. Феликс умел делать вид, что он жертва, хотя сам был ещё той змеёй. Поэтому Хёнджин мстил по-другому. На физкультуре были мячи. Волейбольные, баскетбольные, футбольные — любые. Хёнджин делал вид, что просто играет. Разбегался, бил по воротам — и мяч летел не в сетку, а в сторону скамейки. На долю миллиметра мимо головы Феликса. — Ой, прости, — кричал Хёнджин с другой стороны зала. — Не рассчитал. Феликс не двигался. Сидел как истукан. Даже не моргал. Хёнджин пробовал снова. На волейболе он «случайно» отбил мяч слишком сильно — тот просвистел в сантиметре от уха Феликса. — Хван, аккуратнее! — крикнул преподаватель. — Стараюсь! — отозвался Хёнджин с невинной улыбкой. Но Феликс не дёргался. Ни разу. Даже плечом не вёл. Это сводило с ума сильнее, чем подножки. Хёнджин хотел увидеть испуг. Хотел, чтобы этот идеальный, спокойный, вечно контролирующий себя ботаник хоть раз вздрогнул. Взвизгнул. Сжался. Но Феликс просто сидел и смотрел. Иногда — усмехался краем губ. И это усмешка говорила: «Слабак. Ничего ты не можешь мне сделать». Однажды Хёнджин решил зайти с другой стороны. После физкультуры, в раздевалке, он подошёл к Феликсу, когда тот переобувался. — Слушай, Ли, — сказал Хёнджин, нависая над ним. — Ты чего, правда больной? Или просто отмазка, чтобы не бегать? Феликс медленно завязал шнурок, поднял голову. — А тебе какая разница? — Просто интересно, — Хёнджин ухмыльнулся. — Может, у тебя сердце слабое? Или астма? Или… — он наклонился ближе, — может, ты беременный? Кто-то из парней хрюкнул от смеха. Феликс встал. Он был ниже на полголовы, но смотрел так, будто Хёнджин был букашкой под ногой. — Повтори, — тихо сказал Феликс. — Беременный, — повторил Хёнджин, наслаждаясь каждой буквой. — На четвёртом месяце. Поэтому и справку взял, чтобы животик не натирало. Феликс улыбнулся. Это была страшная улыбка. — Ладно, — сказал он и, не разжимая кулаков, развернулся и вышел. Хёнджин почувствовал удовлетворение. Всего на пару секунд. Потому что на следующей физре, когда он разбегался для удара по мячу, чья-то нога (угадайте чья) резко вылетела со скамейки, и Хёнджин рухнул на паркет всем телом. Так, что из лёгких вышибло воздух, а локтем он приложился так, что рука онемела до самого вечера. — Судорога, — громко сказал Феликс, глядя на преподавателя. — Простите, опять свело. — Ли, иди в медпункт, — устало сказал преподаватель. — Хван, поднимайся. Хёнджин лежал на полу, смотрел в потолок и дышал через раз. Он слышал, как Феликс проходит мимо. И тихий шёпот над ухом: — У тебя техника бега хромает. Слишком широко ноги ставишь. Отсюда и падаешь. Хёнджин резко повернул голову, но Феликс уже скрылся за дверью спортзала. — Я тебя убью, — прошептал Хёнджин в пустоту. — Однажды я тебя убью, Ли Феликс. Но в глубине души, где-то очень глубоко, он понимал, что эта война — единственное, что делает учёбу хоть сколько-нибудь интересной. И эта мысль бесила его больше всего.