Идеальный враг

Война между ними давно перестала быть только физической. Хёнджин понял: драться — это слишком быстро. Удары забываются. Синяки заживают. Настоящая боль — это когда ты забираешься под кожу и остаёшься там надолго. Поэтому он начал трепать слухи. — Вы слышали про Феликса? — говорил он громко в столовой, так, чтобы все вокруг слышали. — Говорят, он стипендию получает не потому, что умный. А потому что старосту по ночам навещает. Слухи расползались быстро. Университет — это болото, где каждое слово обрастает подробностями. — А я слышал, он из Австралии сбежал, потому что там его за что-то искали, — подхватывал кто-то. — Да он просто нищий, — хмыкал Хёнджин. — Весь в долгах как в шелках. Только и умеет, что учебники лизать. Феликс слышал это. Конечно, слышал. Его спина становилась ещё прямее, пальцы сжимали поднос с едой так, что костяшки белели. Но он молчал. До поры до времени. Потому что Феликс тоже умел играть в эту игру. — А вы знаете, почему Хван такой злой? — спросил он как-то якобы невзначай в разговоре с сокурсницами. — Просто ему завидно. Он же не учится. Папины деньги всё решат. А сам он — ноль без палочки. И это работало. Потому что Хёнджин действительно не блистал успеваемостью. И многие это замечали. — Хёнджин, а ты сам-то хоть одну книгу прочитал? — спросила как-то Хёнджю, подружка Феликса. — Заткнись, — огрызнулся Хёнджин. Но осадочек остался. Слухи летали туда-сюда. Феликс рассказывал, что Хёнджину купили курсовую. Хёнджин рассказывал, что Феликс врёт про свою подработку, а на самом деле ходит по богатым дядям. Феликс шептал, что Хёнджин боится драться без своей свиты. Хёнджин шептал, что Феликс импотент. Чушь. Грязь. Нормальная студенческая война. Но иногда Хёнджин переходил черту. Он знал про отца Феликса. Потому что однажды, когда Феликс думал, что в коридоре никого нет, он говорил по телефону. Стоял у окна, прижав трубку к уху, и голос у него был не обычный — не тот тихий, уверенный голос отличника. А сломанный. Усталый. — Пап, я же просил, — говорил Феликс в трубку. — Ты не можешь просто взять и… да, я знаю, что ты работаешь. Но маме нужны лекарства. Новые. Те, старые не помогают. Пауза. — Я пришлю деньги. Сколько надо. Просто купи. Да. Пожалуйста. Ещё пауза. Дольше. — Пап, не пей сегодня. Хотя бы сегодня. И тихий, едва слышный вздох. А потом Феликс сбросил звонок и с такой силой ударил кулаком по подоконнику, что Хёнджин вздрогнул за углом. Он не должен был этого слышать. Но он услышал. И запомнил. Отец — пьяница. Мать — больная, лежачая, после инсульта. Лекарства дорогие. Феликс работает (там, где? непонятно), высылает деньги, держится из последних сил. Хёнджин знал эту боль. Потому что у него самого не было отца. Тот ушёл, когда Хёнджину было пять. Просто собрал вещи и исчез. Ни алиментов, ни звонков, ни объяснений. Мать потом ещё долго плакала по ночам, а Хёнджин ненавидел всех мужчин, которые могли бы занять это место. Но он никогда не говорил об этом. Никому. Даже лучшим друзьям. Феликс тоже молчал. Он мог бы ударить ниже пояса. Мог бы однажды на перемене громко спросить: «Хван, а почему тебя отец на машине не встречает? А, точно, у тебя же нет отца. Сбежал, бросил, да?» Но Феликс никогда этого не делал. Ни разу. Хёнджин сначала не замечал этого. А потом заметил — и его замутило. Не от жалости. От злости. Потому что эта сдержанность Феликса была сильнее любой мести. Она говорила: «Я лучше тебя. Даже в ненависти я лучше». И Хёнджин решил, что это нечестно. Он начал использовать слабое место Феликса. Сначала осторожно. Потом — всё громче. — Эй, Ли, — окликнул он его однажды в коридоре. — Ты чего такой бледный? Опять отец напился и мать довёл до приступа? Феликс замер. Повернулся медленно. — Что ты сказал? — Я спросил, — Хёнджин ухмыльнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается от собственной же грязи, но остановиться уже не мог, — как там твоя мамочка поживает? Ещё не окочурилась? Или ты уже на похороны копишь? Тишина. Такая, что слышно было, как за стенкой капает вода из крана. — Не смей, — тихо сказал Феликс. — Не смей про неё. — А что такого? — Хёнджин сделал шаг вперёд. — Сама виновата. Связалась с алкашом, нагуляла себе проблему. Вот и карма. Лежит теперь, мучается. А ты за ней ухаживаешь, как собачка. Жалко. Он не знал, зачем говорит это. Слова вылетали сами, как рвота. Каждая фраза была ударом, и каждый удар отзывался болью в нём самом. Потому что он знал, что такое мать, которая плачет по ночам. Знал, что такое оставаться без отца. Но ненависть была сильнее. Феликс не ударил его в тот раз. Не стал драться. Он просто посмотрел на Хёнджина — долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было слёз. Не было ярости. Только что-то мёртвое. Пустое. А потом он развернулся и ушёл. Просто ушёл. Быстро, не оборачиваясь. Хлопнула дверь туалета, и через минуту оттуда донёсся звук — сдавленный, похожий на всхлип. Или на удар кулаком по кафелю. Хёнджин не понял. Но внутри у него что-то оборвалось. Он не пошёл за ним. Не извинился. Конечно, нет. На следующий день Хёнджин снова подъебнул. — Что, Ли, мамочка не встаёт? — спросил он на паре, достаточно громко, чтобы все услышали. — Может, ей сиделку нанять? А, точно. Денег нет. Феликс сидел за первой партой, сжавшись в комок. Он не обернулся. Не ответил. Только плечи его вздрагивали. Профессор ничего не заметил. А после пары Феликс снова ушёл. Быстро. Не глядя ни на кого. Хёнджин смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое, горячее, похожее на угли. Он пытался убедить себя, что это удовлетворение. Что он победил. Что наконец-то сломал этого чёртова отличника. Но ночью, лёжа в кровати, он вспоминал пустые глаза Феликса. И не мог заснуть. Он знал, что перешёл черту. Знал, что Феликс никогда не трогал его больное место — про отца. Никогда. И от этого знания было только хуже. Потому что теперь Хёнджин был не просто врагом. Он был тем, кто бьёт лежачего. Тем, кто пользуется чужим горем. Но остановиться он уже не мог. Или не хотел. Он сам не знал.

***

В последнее время Хёнджин начал замечать, что Феликс изменился. Не сильно. Не кардинально. Но что-то было не так. Во-первых, у него появились друзья. Настоящие. Не просто одногруппники, с которыми он обменивался парой фраз, а те, с кем он сидел в столовой, вместе выходил на перекур (Феликс курил? с каких пор?) и даже иногда смеялся. По-настоящему, запрокидывая голову, обнажая острый кадык. Хёнджин ненавидел этот смех. Он был слишком лёгким. Слишком свободным. — Что, Ли, нашёл себе свиту? — бросил он однажды, проходя мимо их столика. — Или это твои новые спонсоры? Феликс даже не посмотрел в его сторону. Просто продолжил что-то говорить своему соседу — Джисону, кажется. Игнор. Холодный, демонстративный. Это бесило. А во-вторых, Феликс начал носить очки. Не линзы, не для зрения — обычные нулёвки в тонкой металлической оправе. Круглые, чуть большеватые, они делали его похожим на умного, немного неловкого книжного червя. Но Феликсу они шли. Безумно. Хёнджин заметил это сразу. Как только Феликс зашёл в аудиторию в первый раз в очках, половина группы обернулась. — О, Ли, тебе идёт! — сказала какая-то девчонка. Феликс смущённо улыбнулся, поправил оправу и сел на своё место. Хёнджин скривился. Очки делали Феликса ещё более… правильным, что ли? Уютным? Домашним? Это вызывало тошноту. — Вырядился, — буркнул он себе под нос. Но на физкультуре Феликс очки не снимал. Никогда. — Ли, сними, разобьёшь, — сказал преподаватель в первый раз. — Я аккуратно, — ответил Феликс, и в его голосе было столько упрямства, что спорить не стали. Хёнджин не понимал, почему ему так важно ходить в этих дурацких стёклах. Может, комплексовал? Может, без них чувствовал себя голым? Какая разница. Сегодня физра была особенно активной. Играли в футбол в зале, мяч летал от одной половины к другой. Хёнджин был в ударе — злой, заведённый после утренней перепалки на паре, когда Феликс снова ответил на его подколку какой-то ядовитой фразой про «папины деньги». Он носился по полю, пинал мяч, сбивал соперников плечом. А Феликс сидел на скамейке, как всегда, с освобождением. В своих очках. И ждал. Хёнджин знал, что будет подножка. Он уже привык. Каждая физра заканчивалась тем, что он летел на пол, а Феликс с невинным лицом говорил про судорогу. Вот и сейчас. Хёнджин пробегал мимо скамейки, возвращаясь на свою половину поля. И в последний момент — бац. Нога Феликса вылетела резко, цепко. Хёнджин не удержался, рухнул на колени, больно ударившись ладонями об пол. — Твою мать, Ли! — рявкнул он, оборачиваясь. Феликс сидел, сложив руки на груди. И улыбался. Широко, с вызовом. Очки блеснули в свете ламп. — Ой, прости, — сказал он сладким голосом. — Нога затекла. Садись, отдыхай. Тебе полезно. И рассмеялся. Тихим, довольным смехом. Хёнджина переклинило. Он поднялся, отряхнул колени, не говоря ни слова, и вернулся в игру. Но внутри всё кипело. Пульс стучал в висках. Ему нужно было выпустить пар. Нужно было сделать больно. Очень больно. Мяч пришёл к нему через минуту. Хёнджин разбежался, не глядя на ворота, не целясь в игроков. Он знал, куда хочет ударить. Знал с самого начала. Он ударил со всей силы. Носком. Грязно, технически неправильно, но так, что мяч полетел как пуля — низко, быстро, точно. Прямо в лицо Феликсу. Феликс в этот момент повернул голову. Может, хотел посмотреть на что-то за окном. Может, просто дёрнулся от неожиданности. Мяч прилетел точно в переносицу. Звук был мерзкий. Глухой удар пластика по костям. Феликс даже не вскрикнул. Он просто откинулся назад, словно его ударило невидимой силой, и замер на секунду, широко распахнув глаза. Очки сползли набок. Одно стекло треснуло. А потом Хёнджин увидел кровь. Она потекла из носа быстро — яркая, алая, заливая губы, подбородок, белую футболку. — Ли! — закричал кто-то. — Боже, он в него попал! — Хёнджин, ты идиот! Шум. Гул голосов. Кто-то бежал к Феликсу, кто-то — за преподавателем. Феликс сидел неподвижно, прижав ладонь к лицу, и смотрел перед собой невидящим взглядом. Кровь капала между пальцев на пол. — Я… — начал Хёнджин и замолчал. Он не знал, что сказать. Не извинится же. Феликс медленно встал. Пошатнулся. Снял разбитые очки, сунул их в карман, не глядя. И, не сказав ни слова, пошёл к выходу. Быстро, почти бегом. Хлопнула дверь в коридор. — Хван! — крикнул преподаватель. — Быстро за ним! В медпункт! Чтобы никуда не свернул! — Почему я? — возмутился Хёнджин. — Потому что ты его ударил! Бегом! Хёнджин выругался сквозь зубы и рванул следом. Он догнал Феликса уже у поворота в туалет. Тот почти зашёл внутрь, когда Хёнджин схватил его за локоть — жёстко, почти выкручивая. — Пусти, — глухо сказал Феликс, не оборачиваясь. Голос был странный. Гнусавый из-за крови. — В медпункт, — рявкнул Хёнджин, таща его за собой. — Не нравится мне — скажи спасибо, что вообще веду. Феликс не сопротивлялся. Шёл как кукла, уткнувшись взглядом в пол. Кровь капала на его кеды, на пол, на руку Хёнджина. Медпункт оказался открыт. Медсестра — пожилая женщина с вечно недовольным лицом — ахнула, увидев Феликса. — Боже мой, что с тобой? Кто тебя так? — Мячом, — коротко ответил Хёнджин, вталкивая Феликса внутрь. — В морду. — Садись быстро! — медсестра засуетилась, доставая вату, перекись, что-то ещё. Феликс сел на кушетку. Только тогда Хёнджин увидел всё лицо. Нос распух, кровь текла уже не так сильно, но на брови — рассечение. Глубокое. Из него тоже сочилась кровь, заливая глаз. — Очки где? — спросила медсестра. — В кармане, — Феликс достал разбитую оправу. Стекла треснули, дужка сломана. — Хорошо хоть в глаз не вошли, — покачала головой женщина. — Повезло, дурак. Она обрабатывала рану, накладывала шов — маленький, аккуратный. Феликс сидел не двигаясь, только иногда вздрагивал, когда игла входила в кожу. Не издал ни звука. Хёнджин стоял в углу, скрестив руки на груди. Ему было… не по себе. Но он не подал виду. Через пятнадцать минут Феликс вышел из медпункта. На брови — полоска пластыря, в носу — ватные тампоны, на голове — бинт, закрепляющий всё это великолепие. Он был бледный, с красными глазами (от перекиси? от слёз? Хёнджин не знал). — Живой? — спросил Хёнджин с усмешкой. Феликс посмотрел на него. Взгляд тяжёлый, мутный. — Живой, — сказал он тихо. И ударил. Без замаха, коротко — прямо в челюсть. Хёнджин отшатнулся, ударился спиной о стену, и инстинкт сработал раньше мысли. Он бросился на Феликса, и они сцепились в коридоре, как два зверя. Удары сыпались отовсюду. Феликс был слабее — после травмы, после потери крови, — но он был злой. Настоящая, дикая злость, которую он так долго сдерживал. Хёнджин поймал его за запястья, прижал к стене, навалившись всем телом. Феликс дёрнулся, но Хёнджин был тяжелее. Сильнее. — Успокоился? — прошипел Хёнджин, зажимая его руки над головой. — Отвали, — выдохнул Феликс. — Отвали, тварь. — Кто здесь тварь? — Хёнджин усмехнулся, глядя в его разбитое лицо. — Ты сам начал. Своими подножками. Своими слухами. Ты думал, я буду терпеть? Феликс молчал, тяжело дыша. — Твоя мать, наверное, тоже не терпела, — вырвалось у Хёнджина. Он не хотел этого говорить. Не сейчас. Но слова летели сами, горячие, ядовитые. — Пока твой папаша пил, она терпела? А потом инсульт — и всё. Карма. Связалась с алкашом — получай. Феликс замер. Перестал дышать. Перестал сопротивляться. Хёнджин почувствовал, как тело под ним обмякло. Как плечи Феликса опустились. Как его руки, зажатые над головой, перестали дрожать от ярости и начали дрожать от чего-то другого. — Заткнись, — прошептал Феликс. — А что? Правда глаза колет? — Заткнись, пожалуйста, — голос Феликса сломался. А потом он всхлипнул. Один раз. Коротко, сдавленно, как будто сам испугался этого звука. Хёнджин замер, не отпуская его запястья. Феликс опустил голову, лбом уткнулся Хёнджину в плечо, и его пальцы — свободные? когда Хёнджин ослабил хват? — вцепились в рубашку на его плечах. Сжали ткань так, что затрещало. И заплакал. Тихо. Без звука. Только плечи ходили ходуном, и горячие слёзы капали на рубашку Хёнджина, пропитывая ткань. Хёнджин не знал, что делать. Он никогда не видел Феликса таким. Сломанным. Раздавленным. — Сдохла она, — вдруг выдохнул Феликс в его плечо. Голос был мокрый, чужой, незнакомый. — Неделю назад. Сдохла. Этого ведь ты хотел? Когда говорил про карму. Про то, что она сама виновата. Ты этого хотел? Хёнджин перестал дышать. — Феликс, я… — Какая же ты скотина, — прошептал Феликс, не поднимая головы. — Какая же ты чудовищная скотина, Хван Хёнджин. Он оттолкнул его. Сил уже почти не было, но Хёнджин отшатнулся, словно его ударило током. Феликс выпрямился. Его лицо было мокрым от слёз, размазанная кровь смешалась с солёной влагой, пластырь на брови намок и отклеивался. Он выглядел разбитым. Но глаза… глаза горели. Не ненавистью. Нет. Чем-то похуже. Разочарованием. — Ты мог ударить меня сколько угодно раз, — сказал Феликс, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Ты мог смеяться надо мной, унижать, подставлять подножки. Но мать… — его голос дрогнул. — Мать ты не имел права трогать. Никогда. Он развернулся и пошёл по коридору. Не быстро. Устало. Волоча ноги. Хёнджин остался стоять у стены. Он дышал тяжело, рвано, как после долгой пробежки. В голове билась одна мысль, от которой хотелось выть: Она умерла. Его мать умерла. А он ходил на пары. Отвечал на вопросы. Делал подножки. Носил эти дурацкие очки. И улыбался. А я… Хёнджин не мог закончить мысль. Он прижался затылком к холодной стене и закрыл глаза. В коридоре было тихо. Только где-то вдалеке хлопнула дверь.