Идеальный враг

Минхо ждал три дня. Три дня, пока Феликс лежал в больнице со сломанными рёбрами, разбитым лицом и дырой в том месте, где раньше была вера в людей. Три дня, пока Джисон отказывался уходить из палаты, спал на стуле, держал Феликса за руку, когда тому снились кошмары. Три дня, пока Минхо собирал информацию. Кого бить. За что. В какой последовательности. Чихо и его компания получили своё на следующий же день. Минхо подкараулил их у выхода из общаги — быстро, без свидетелей, без лишних слов. Чихо уехал в ту же больницу, только в другую палату: сломанная рука, три ребра, сотрясение. Остальным досталось меньше — просто как напоминание. Один из них, самый младший, плакал и просил прощения. Минхо не тронул его — только посмотрел долгим взглядом. — Передашь остальным, — сказал он. — Трогаете Феликса или Джисона — я вернусь. И в следующий раз вы не встанете. Парень закивал, сжался и убежал. Травля в универе после этого слегка успокоилась. Словно кто-то перекрыл кислород. Слухи ещё шептали — но уже тише, уже не в лицо. Никто больше не тыкал пальцем. Никто не крикнул «шлюха» в коридоре. Феликсу от этого стало только хуже. Потому что тишина была страшнее криков. В криках хотя бы было понятно, кто враг. А в этой липкой, фальшивой тишине врагами были все. Даже те, кто молчал раньше. Даже те, кто сейчас отводил глаза, проходя мимо. Феликс вернулся на пары через неделю после выписки. Он выглядел плохо: осунувшийся, бледный, под глазами — синяки, которые не были результатом ударов. Он снова носил капюшон, снова прятал лицо. Очки разбились на заводе — новых не было, Джисон обещал купить, но Феликс отказался. — Не надо, — сказал он. — Всё равно не смотрит никто. Он почти не разговаривал. На парах сидел, уставившись в одну точку. Дома (в маленькой комнате, которую снимал за копейки на окраине) лежал на кровати и смотрел в потолок. Цветочный магазин он бросил — тётя Джисона звонила, плакала, говорила, что место ждёт. Феликс благодарил, обещал подумать, но не возвращался. — Ему плохо, — сказал Джисон Минхо, когда они встретились в кафе. — Очень плохо. Он не ест. Не спит. Если спит — кричит. — Ему нужно время, — ответил Минхо. — Сколько? — Джисон сжал кружку так, что костяшки побелели. — Месяц? Год? Он тает на глазах, Минхо. Ещё немного, и я его потеряю. — Не потеряешь, — Минхо положил руку ему на плечо. — Мы не дадим. Но в глубине души он знал: есть кое-что, что нужно сделать, пока Феликс не сломался окончательно. Кое-кто, кто так и не понёс наказания. --- Хёнджин шёл по коридору после последней пары, когда его схватили за капюшон и втащили в пустую аудиторию. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Хёнджин не успел даже закричать — рука Минхо уже сжала его горло и прижала к стене. Голову откинуло назад, затылок стукнулся о штукатурку. В глазах потемнело. — Ты… — прохрипел Хёнджин, хватая ртом воздух. — Молчи, — Минхо стоял вплотную, его лицо было в двух сантиметрах от лица Хёнджина. Глаза — чёрные, холодные, без намёка на человеческое. — Ты думал, я не узнаю? — О чём ты? Минхо сильнее сжал пальцы на горле. Хёнджин захрипел, вцепился в его руку, пытаясь отодрать, но Минхо был как камень. — О клубе, — сказал Минхо тихо. — О комнате. О блядских двух часах, которые ты провёл с Феликсом, прежде чем он перестал быть человеком. Хёнджин побледнел. Не потому, что боялся — он не умел бояться. А потому, что этот момент настал. Тот, которого он ждал и боялся одновременно. Когда правда вылезет наружу. — Я не знаю, о чём ты… — Пиздеж, — Минхо дёрнул его за горло, приподнимая над полом. Хёнджин встал на цыпочки, лицо покраснело. — Я всё узнал. Камеры в клубе, записи, свидетели. Ты был там. Ты запер дверь. Ты сделал это с ним. — Он сам согласился, — выдохнул Хёнджин. — Он работал там, он… — Он не соглашался, — голос Минхо стал тихим-тихим, почти шёпотом, и от этого шёпота кровь стыла в жилах. — Ты сломал его, Хван. Не Чихо, не слухи, не универ. Ты. В тот вечер. В той комнате. Ты вынул из него душу и выбросил нахуй в мусорку. Хёнджин молчал. Потому что это была правда. И он знал это каждую ночь, когда не мог заснуть. Каждое утро, когда смотрел в зеркало и не узнавал себя. Каждый раз, когда видел Феликса в коридоре — тень, скользящую вдоль стен. — Ну что ты блять хочешь? — прошептал Хёнджин. — Чтобы я извинился? — Извинения нужны ему, — Минхо придвинулся ещё ближе, дыша в лицо. — А мне нужно, чтобы ты понял: ты никто. и понять не могу, как ты нахуй с таким уебищным характером жив. Он вдруг ослабил хватку — ровно настолько, чтобы Хёнджин мог дышать, но не мог отодвинуться. — И вообще, что ты себе позволяешь, щенок, — сказал Минхо, чеканя каждое слово. — Забыл, как сам был на побегушках? Забыл, кто тебя вытаскивал из передозов, когда ты валялся в собственной рвоте и дерьме в дешёвых клубах? Хёнджин замер. Внутри всё оборвалось. — Я могу напомнить, — Минхо усмехнулся — холодно, безжалостно. — Восемнадцать лет, клуб «Десо», белый порошок и скорая, которая еле откачала тебя. Твоя мать тогда плакала в приёмном покое. Помнишь? Хёнджин помнил. Он помнил всё: вкус металла во рту, сирену, белый потолок больницы, лицо матери — бледное, мокрое от слёз. Он поклялся тогда, что больше никогда. Держался три года. Но иногда, по ночам, когда ненависть к себе становилась невыносимой, руки начинали трястись, и он вспоминал тот кайф. Ту пустоту, которая наступала после. Ту пустоту, в которой не было ни боли, ни стыда, ни Феликса с его глазами. — Это было давно, — прошептал Хёнджин. — Это было три года назад, — поправил Минхо. — И ты до сих пор не вышел из этого. Я вижу, как ты смотришь на таблетки. Как задерживаешь взгляд на порошке в фильмах. Как трясутся твои руки, когда ты напряжён. — Откуда ты… — Я всё вижу, Хван, — Минхо наклонил голову. — Я был там, где ты сейчас. Только я выбрался. А ты — нет. Ты просто сменил наркотик на ненависть. На Феликса. На унижение других. Потому что так легче не думать о себе. Хёнджин сжал зубы. Он хотел ударить Минхо, но не мог — рука всё ещё сжимала его горло, не давая двинуться. — Чего ты добиваешься? — прохрипел он. — Я добиваюсь, чтобы ты понял, — Минхо приблизил лицо почти вплотную. — Ещё раз ты, или твои дружки, или кто-то из вашей гребаной компании тронет Феликса или Джисона — поверь, пиздец будет всей твоей семье. — При чём здесь моя семья? — голос Хёнджина сорвался. — А при том, — Минхо улыбнулся — и улыбка была страшнее любого крика, — что твоя мамаша до сих пор думает, что ты чист. Что ты бросил ту грязь. Что ты стал хорошим сыном. Как думаешь, ей понравится узнать, что её сынок до сих пор наркошу принимает? Что он насилует однокурсников в клубах? — Я не насиловал, — вырвалось у Хёнджина, но голос прозвучал неуверенно. — А что это было? — Минхо резко отпустил его горло, и Хёнджин сполз по стене на пол, хватая ртом воздух. — Секс без обязательств? Договор? Контракт? Он сказал «да»? Он сказал «да» хоть раз за эти два часа? Хёнджин молчал. Потому что ответа не было. И не могло быть. Он можно сказать упал. Сполз. — Ты сломал человека, — сказал Минхо, глядя на него сверху вниз. — Ты сломал его настолько, что он боится выходить на улицу. Боится смотреть в глаза. Боится жить нахуй. А ты сидишь тут и ноешь про «давно было». Минхо присел на корточки, заглядывая Хёнджину в лицо. Тот сидел, привалившись к стене, бледный, с красным следом от пальцев на горле. Глаза — пустые, как у побитой собаки. — Я не буду тебя бить, — сказал Минхо. — Это слишком легко для тебя. Ты хочешь, чтобы тебе въебали? Чтобы было за что себя ненавидеть ещё больше? Не дождёшься. — Тогда что ты сделаешь? — прошептал Хёнджин. — Я оставлю тебя жить с этим, — Минхо встал. — С тем, что ты сделал. С тем, что ты никто. С тем, что ты боишься смотреть в зеркало. Это страшнее любого удара. Он направился к двери, но на пороге остановился. — И запомни, Хван, — сказал он, не оборачиваясь. — Если я узнаю, что ты снова взял в руки порошок — я лично отведу тебя к твоей матери. И расскажу всё. Про клуб. Про Феликса. Про то, кем ты стал на самом деле. Дверь открылась. Минхо вышел. Хёнджин остался сидеть на полу в пустой аудитории. Горло саднило. В ушах шумело. В голове крутились слова, от которых хотелось выть: «наркошу принимает», «насилует однокурсников», «сломал человека». Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Он не плакал — он разучился плакать много лет назад. Но внутри что-то дрожало, рвалось, пыталось вылезти наружу. Он думал о Феликсе. О том, как тот сидел на корточках в коридоре и плакал в его плечо: «Сдохла она». О том, как он стоял на коленях в той комнате, с пустыми глазами. О том, как он теперь ходит по коридорам университета — тень, которую все ненавидят. И он понимал: он сделал это. Он. Не Чихо, не слухи, не универ. Он. Встать не было сил. Он так и просидел на полу, пока не стемнело. А на следующий день он не пришёл на пары. И через день — тоже. Феликс заметил его отсутствие. Конечно, заметил — он замечал всё, что касалось Хёнджина, даже сейчас, даже после всего. Пустое место на задней парте резало глаз. — Хёнджин заболел? — спросил у Джисона как-то в столовой. Джисон посмотрел на него внимательно. — Минхо с ним поговорил, — сказал он. — Не спрашивай о чём. Но после этого Хёнджин ушёл в академ. На месяц. Или больше. Не знаю. Феликс кивнул. Отвёл глаза. Помолчал. — Поделом, — сказал он тихо. Джисон хотел спросить, что он чувствует — облегчение, радость, равнодушие? Но посмотрел в лицо Феликса — осунувшееся, бледное, с кругами под глазами — и понял: ничего. Феликс не чувствовал ничего. Хёнджин ушёл из универа на месяц. Травля почти затихла. Но Феликсу становилось только хуже. Он перестал выходить на улицу даже в магазин. Джисон приносил еду, уговаривал поесть, сидел рядом, когда Феликса накрывало. Феликс почти не разговаривал. Он сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Иногда — очень редко — он брал телефон и листал фотографии. На одной из них, старой, он был с матерью. Ещё до инсульта. Она улыбалась. Он тоже — веснушчатый, счастливый, без очков. — Мама, — шептал он в пустоту. — Забери меня. Джисон слышал это однажды и потом плакал в ванной, чтобы Феликс не видел. — Что мне делать? — спросил он у Минхо. — Он умирает на глазах. Медленно, но верно. — Дай ему время, — ответил Минхо. — Сколько? — Джисон сжал кулаки. — Я боюсь, что он не дождётся. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда будь рядом, — сказал он. — Каждый день. Каждую минуту. Пока он не поймёт, что жить стоит. Джисон кивнул. Вытер глаза. И пошёл обратно — в маленькую комнату, где на кровати сидел человек, которого он любил, и смотрел в стену пустыми глазами. — Привет, — сказал Джисон, садясь рядом. — Я принёс улыбку. Феликс медленно повернул голову. — У тебя её нет, — сказал он тихо. — Ты плакал. — А ты заметил, — Джисон выдавил улыбку. — Значит, ты ещё здесь. Ты ещё со мной. Феликс помолчал. Потом его пальцы медленно, неуверенно накрыли руку Джисона. — Я здесь, — прошептал он. — Пока не знаю зачем. Но я здесь. Джисон сжал его ладонь и не отпускал до самого вечера.