Идеальный враг

Хёнджин вернулся через месяц и три дня. За это время он похудел, под глазами залегли тени, а во взгляде появилось что-то новое — не знакомая всем надменность, а что-то более тихое, более приглушённое. Он почти не разговаривал с одногруппниками, не садился на своё обычное место — выбрал угол у окна, подальше от всех. Феликс заметил его возвращение сразу. Как всегда, замечал всё, что касалось Хёнджина, хоть и ненавидел себя за это. — Приперся, — сказал Феликс Джисону в столовой, кивнув в сторону двери. Джисон проследил за его взглядом и помрачнел. — Вижу, — ответил он коротко. — Надеюсь, будет сидеть на жопе тихо. Хёнджин и правда сидел тихо. Не подъёбывал. Не смеялся громко. Не смотрел в сторону Феликса. Но иногда — очень редко — Феликс ловил на себе его взгляд. Тяжёлый, виноватый, какой-то… больной. И тут же отводил глаза, сжимая кулаки под партой. В первую неделю после возвращения Хёнджин попытался заговорить. Он подошёл к Джисону в коридоре, когда тот ждал Феликса у выхода. Джисон увидел его, напрягся, но не ушёл. — Джисон, — сказал Хёнджин. Голос звучал хрипло, неуверенно. — Я хотел… — Нет, — перебил Джисон, даже не глядя на него. — Ты ничего не хотел. Вали отсюда. — Послушай, я просто… — Я сказал, иди, — Джисон поднял глаза, и в них было столько холода, что Хёнджин отшатнулся. — Ты не имеешь права даже смотреть в нашу сторону. Ты понял? Никогда, гнида. Хёнджин открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из дверей вышел Феликс. Увидел Хёнджина — и замер. Его лицо побелело, плечи напряглись, зрачки расширились. — Пошли, — сказал Джисон, беря Феликса за локоть и увлекая за собой. Они прошли мимо Хёнджина, не обернувшись. Феликс шёл, глядя прямо перед собой, и только когда они завернули за угол, выдохнул — шумно, дрожаще. — Всё в порядке, — сказал Джисон, сжимая его локоть. — Он не подойдёт больше. Я сказал ему. Феликс кивнул. Но до конца дня его трясло. На второй неделе Хёнджин попытался заговорить с Феликсом. Не напрямую — он понимал, что на это не пойдёт. Просто оказался рядом на выходе из аудитории и сказал тихо, так, чтобы никто не слышал: — Феликс. Тот замер. Медленно повернул голову. В его глазах не было страха — была усталость. Бесконечная, серая усталость. — Что? — спросил он. Хёнджин растерялся. Он не ожидал, что Феликс ответит. Он готовился к молчанию, к игнору, к тому, что его пошлют куда подальше. Но Феликс смотрел на него — и ждал. — Я… — Хёнджин сглотнул. — Я хотел сказать, что… — Что ты извиняешься? — перебил Феликс. Голос был ровным, без эмоций. — Ты хочешь извиниться? Хёнджин молчал. — Не надо, — сказал Феликс. — Твои извинения нихуя не стоят. Ты знаешь, почему? Потому что извиняются за то, что случайно наступили на ногу. А за то, что ты сделал… за это нет слов. Он развернулся и пошёл по коридору. Быстро, но не бегом. Спина прямая, руки в карманах. Хёнджин смотрел ему вслед, и внутри всё сжималось в тугой комок. Он хотел крикнуть: «Я не извиняться хотел! Я хотел сказать, что я чудовище! Что я знаю это! Что я ненавижу себя!» Но слова застряли в горле. Феликс был прав. Нечего было сказать. После этого разговора Хёнджин больше не пытался заговаривать. Но он начал помогать. Скрыто. Так, чтобы никто не догадался. Кто-то положил новую пару очков в шкафчик Феликса — точно такие же, какие он носил, с тонкой металлической оправой. Без записки, без намёка на отправителя. Феликс долго смотрел на них, потом надел. Джисон спросил, откуда. Феликс пожал плечами. — Наверное, тётя из магазина, — сказал он. — Я говорил, что разбил. Джисон не поверил, но спорить не стал. Кто-то оплатил месячный проездной на метро — анонимно, через терминал. Феликс нашёл его в конверте в своей тетради. Снова без подписи. — Это странно, — сказал он Джисону. — Кто-то следит за мной. — Может, тайный поклонник, — попытался пошутить Джисон, но шутка вышла плоской. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. — Или тот, кому стыдно, — сказал он тихо. Джисон понял, о ком речь. Но ничего не сказал. Помощь продолжалась. Иногда в рюкзаке Феликса оказывалась еда — нормальная, свежая, не та, которую он покупал на сэкономленные деньги. Иногда — пачка хорошего чая, который он любил. Иногда — просто записка: «Держись». Почерк был незнакомый. Феликс не пытался узнать — боялся, что узнает. Слухи тем временем почти полностью прекратились. Минхо сделал свою работу хорошо — Чихо и его компания сидели тише воды ниже травы. Остальные, глядя на них, тоже притихли. Феликс больше не слышал шёпота за спиной. Никто не тыкал пальцем. Никто не крикнул «шлюха». Он мог ходить по коридорам, не вжимая голову в плечи. Мог сидеть на парах, не прячась в капюшон. Мог — иногда — даже поднимать глаза. Но внутри всё равно было пусто. Как в выжженной степи. Джисон делал всё, чтобы эта степь начала зарастать травой. Он таскал Феликса в кафе, заставлял есть, смешить глупыми историями. Феликс почти не смеялся — но иногда, очень редко, уголки его губ поднимались вверх. — Ты улыбнулся! — кричал Джисон, хлопая в ладоши. — Я видел! Я свидетель! — Отстань, — бормотал Феликс, отворачиваясь, но в голосе уже не было той глухой тоски. Они часто говорили о Минхо. Джисон мог рассказывать о нём часами — как они познакомились, как Минхо спас его от старшекурсников, как тот иногда готовит для них, и это всегда что-то невообразимо вкусное. — Он вчера принёс курицу в медовом соусе, — говорил Джисон, мечтательно закатывая глаза. — Я чуть язык не проглотил. — Ты всё про Минхо да про Минхо, — усмехался Феликс. — Бля, ещё засоситесь. Джисон тут же бил его ладошкой по голове — не больно, скорее символически. — Иди ты, — краснея, говорил он. — Ничего мы не засосёмся. — Ага, — Феликс потирал макушку, но в глазах уже не было той пустоты. — Ты просто краснеешь как помидор каждый раз, когда его имя слышишь. И стояк поправляешь свой. — Это аллергия! — возмущался Джисон. — На Минхо? — На ебланов, которые лезут не в своё дело! Феликс тихо рассмеялся. Настоящим, пусть и коротким смехом. Джисон замер, услышав этот звук, и чуть не заплакал — потому что не слышал его уже очень давно. — Слушай, — сказал Джисон, когда они сидели в парке, греясь на солнце. — А давай как-нибудь втроём сходим куда-нибудь? В кино, например. Или в боулинг. — Втроём? (Тройничок что ле) — Феликс приподнял бровь. — Ты, я и Минхо? — Ну да. — Третий лишний, — хмыкнул Феликс. — Я буду сидеть и смотреть, как вы друг на друга слюнями капаете. — Да какие слюни! — Джисон снова замахнулся, но Феликс увернулся. — Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте. — Сходим. Только без поцелуев при мне. — Феликс! — Всё, молчу. Они замолчали. Солнце светило сквозь листву, ветер шевелил волосы. Феликс смотрел на небо, и на душе у него было… спокойно. Не хорошо — хорошо будет не скоро, если вообще будет. Но спокойно. Без страха. Без ожидания удара. — Джисон, — сказал он. — М? — Спасибо, что не бросил. Джисон повернулся к нему. Улыбнулся — мягко, по-доброму. — Ты бросишь того, кто упал? — спросил он. — Некоторые бросают, — тихо ответил Феликс, думая о матери, об отце, о том, как легко люди исчезают из жизни. — А я не некоторые, — Джисон легонько толкнул его плечом. — Я Джисон. Запомни. Феликс улыбнулся — слабо, едва заметно, но искренне. — Запомнил, — сказал он. Они сидели в парке до самого вечера. Говорили о всякой ерунде, смеялись (Феликс — редко, но всё же), пили газировку из одной бутылки. А где-то в другом конце города Хёнджин сидел в своей комнате и смотрел на телефон. На экране была фотография Феликса — старые очки, веснушки, улыбка до ушей. Хёнджин сделал этот снимок в первый месяц учёбы, когда Феликс ещё не знал, кто он такой. Когда он ещё улыбался. Хёнджин смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Что я наделал, — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Никто не мог ему ответить.