Идеальный враг

Джисон затащил Феликса обратно в цветочный магазин на третьей неделе после выписки. — Ты не можешь сидеть дома вечно, — сказал он, стоя на пороге его комнаты и скрестив руки на груди. — Тётя звонит каждый день. Она переживает. Она сказала, что если ты не вернёшься, она придёт к тебе сама и будет кормить пирожками, пока ты не лопнешь. Феликс поморщился. Пирожки тёти были известны во всём районе — огромные, с капустой, с мясом, с картошкой. Один такой пирожок мог заменить обед. Три — вызвать кому. — Я не голоден, — вяло отбивался Феликс. — Ты всегда голоден, — отрезал Джисон. — Ты просто забыл, как это — хотеть есть. Спорить было бесполезно. Феликс надел новые очки (те самые, загадочные, что появились в шкафчике), натянул чистую футболку и пошёл. Цветочный магазин встретил его знакомым запахом — влажная земля, свежие розы, чуть горьковатый аромат хризантем. Тётя увидела его, всплеснула руками и чуть не задушила в объятиях. — Худой! — причитала она, ощупывая его плечи. — Кожа да кости! Джисон, ты его не кормишь?! — Кормлю, — вздохнул Джисон. — Он не ест. — Будешь есть, — строго сказала тётя, подтыкая Феликсу фартук. — Я тебя откормлю. У меня пирожки. Феликс слабо улыбнулся и взялся за лейку. Работа затянула его быстро — как болото, только не тёмное и страшное, а тёплое и живое. Цветы не задавали вопросов. Цветы не шептались за спиной. Цветы просто росли, тянулись к солнцу и пахли. Феликс поливал, пересаживал, обрезал сухие листья, упаковывал букеты для покупателей. Руки помнили движения, тело подчинялось, голова наливалась приятной усталостью. Джисон заходил после пар, помогал раскладывать новые поставки, болтал, смешил, иногда просто сидел на подоконнике и смотрел, как Феликс работает. — Ты прямо как в своей тарелке, — заметил он однажды. — Среди цветов ты другой. — Какой? — Спокойный, — Джисон подумал. — Живой. Феликс перебирал стебли роз — красных, бордовых, нежно-розовых. Колючки цеплялись за перчатки. — Цветы не предают, — сказал он тихо. — Они просто растут. Или засыхают. Честно. Джисон хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Просто кивнул и пересел ближе. Июньское солнце светило в витрину. Пахло летом и надеждой. --- Это случилось в четверг, после обеда. Джисон сидел на подоконнике, листая телефон, Феликс раскладывал свежие розы — белые, с длинными стеблями. Колючки он уже обрезал, теперь аккуратно ставил каждую в вазу с водой. Дверной колокольчик звякнул. Джисон поднял голову — и замер. На пороге стоял Хёнджин. Он был в чёрной футболке и джинсах, волосы чуть отросли, под глазами — тени. Он выглядел… не так, как раньше. Не было в нём той наглой самоуверенности, того развязного «я-царь-и-бог». Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Феликса так, будто боялся, что тот исчезнет, если он моргнёт. Феликс тоже замер. Роза в руке застыла в воздухе. — Что тебе надо? — голос Джисона был холодным, как лёд. Хёнджин перевёл взгляд на него. — Джисон, — сказал он. Голос хриплый, неуверенный. — Можешь отойти? Я с ним поговорить хочу. — Нет, — отрезал Джисон, спрыгивая с подоконника и становясь между Хёнджином и Феликсом. — Ты с ним не будешь говорить. Ты вообще не будешь к нему приближаться. — Джисон, — Хёнджин поднял руки, показывая, что без оружия. — Я не буду ему яйца отбивать или ебло чистить. Я просто поговорить хочу. — Словами тоже можно убить, — Джисон не двинулся с места. — Я знаю, — тихо сказал Хёнджин. — Я убил. И пришёл не добивать. Джисон хотел ответить, но в этот момент почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Феликс. Он стоял рядом, бледный, но спокойный. В новых очках, в зелёном фартуке, с розами на столе за спиной. — Джисон, — сказал он тихо. — Отойди. — Но он… — Я справлюсь, — Феликс посмотрел ему в глаза. — Выйди на пять минут. Пожалуйста. Джисон колебался. Он смотрел на Хёнджина, потом на Феликса, потом снова на Хёнджина. Его кулаки сжимались и разжимались. — Если он хоть пальцем… — начал Джисон. — Не тронет, — перебил Феликс. — Правда. Джисон выдохнул, с силой, сквозь зубы. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что колокольчик едва не отлетел. В магазине стало тихо. Феликс медленно положил розу, которую всё ещё держал в руке, обратно на прилавок. Снял перчатки, бросил их рядом. Скрестил руки на груди и поднял голову, глядя Хёнджину прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым. Не испуганным — нет, страх прошёл. Не злым — злость выгорела. Усталым. Очень усталым. — У тебя есть ровно минута, Хван, — сказал Феликс. Голос ровный, без эмоций. — Таймер пошёл. Хёнджин открыл рот — и закрыл. Он не знал, с чего начать. Он репетировал эту речь дома, в машине, на подходе к магазину. Перебирал слова, как чётки. А теперь, когда Феликс стоял перед ним — живой, настоящий, в этих дурацких очках и зелёном фартуке, — все слова вылетели из головы. Он молчал. Секунды тикали. — Пятьдесят пять секунд, — сказал Феликс, глядя на часы на стене. Хёнджин судорожно выдохнул. Потом шагнул вперёд, обогнул прилавок. Феликс напрягся, но не отступил. Хёнджин взял несколько роз, которые лежали на столе — белые, с длинными стеблями — и аккуратно отодвинул их в сторону, освобождая место. Потом опёрся ладонями о прилавок, подпрыгнул и сел на него, свесив ноги. Теперь их лица были почти на одном уровне. Феликс смотрел на него снизу вверх (или почти снизу вверх — разница в росте стала меньше из-за того, что Хёнджин сидел). Его брови сошлись к переносице. — Сорок секунд, — напомнил он. Хёнджин посмотрел ему в глаза. Серые, уставшие, с красными прожилками — от недосыпа? от слёз? Хёнджин не знал. — Прости меня, Ликс, — сказал он. Голос сорвался на полуслове. Хриплый, чужой, будто не его. Феликс замер. Руки, скрещённые на груди, дрогнули. — Тридцать секунд, — сказал он, но голос уже не был таким ровным. — Я не знаю, как это исправить, — Хёнджин говорил быстро, глотая слова, боясь не успеть. — Я не знаю, можно ли это вообще исправить. Я знаю только, что я чудовище. Что я сделал с тобой то, за что люди должны сидеть в тюрьме. Что я… Он запнулся, сглотнул. — Что ты мог меня убить, а я бы заслужил, — закончил он. — И я не прощу себя. Никогда. Я не за этим пришёл. Я не прошу прощения. Я просто… хотел, чтобы ты знал. Что я помню. Что я не сплю по ночам. Что твоё лицо стоит у меня перед глазами каждую секунду. Феликс смотрел на него. Молча. Выражение лица не менялось. — Двадцать секунд, — сказал он. Хёнджин сжал край прилавка так, что костяшки побелели. — Я не буду больше к тебе лезть, — сказал он. — Не буду заговаривать. Не буду смотреть в твою сторону, если ты не захочешь. Я просто… я куплю цветы. Хорошие. Дорогие. И уйду. Он помолчал. — Ты не обязан меня прощать, — добавил он тихо. — Я знаю, что не заслуживаю. Но я хотел сказать. Потому что если бы я не сказал — я бы не выжил. — Десять секунд, — голос Феликса дрогнул. Хёнджин посмотрел на часы. Потом перевёл взгляд на Феликса. На его веснушки, на новые очки, на бровь — ту самую, где шов заживал уже в третий раз. На руки, которые больше не держали розы, а безвольно висели вдоль тела. — Я выкупаю все эти цветы, — сказал Хёнджин, кивнув на витрины. — Все, что есть в магазине. Пусть это будет моим извинением. Или не извинением. Просто… пусть. Он спрыгнул с прилавка. Подошёл к стеллажу, где стояли горшки с мелкими полевыми цветами. Выбрал одну — маленькую, белую, с жёлтой серединкой. Ромашку. Повернулся к Феликсу. Тот стоял не двигаясь, как статуя. Хёнджин медленно подошёл к нему. Феликс напрягся, но не отступил. Не ударил. Не ушёл. Хёнджин поднял руку и осторожно, почти не касаясь, засунул ромашку за ухо Феликса. Белый лепесток коснулся его щеки. — Тебе идёт, — сказал Хёнджин. Голос сорвался на шёпот. Феликс вздрогнул. Его глаза наполнились чем-то — не слезами, нет. Чем-то, что было похоже на удивление. Или на боль, которая вдруг стала чуть тише. — Время вышло, — сказал он тихо. Хёнджин кивнул. Отступил на шаг. Потом ещё на один. — Я на кассе, — сказал он. — За все цветы. Он развернулся и пошёл к выходу, но на пороге остановился. — Феликс, — сказал он, не оборачиваясь. — Что? — Ромашку не выкидывай. Пожалуйста. И вышел. Джисон влетел в магазин через секунду, едва не сбив его с ног. — Ты в порядке? — спросил он, хватая Феликса за плечи. — Он тебя не тронул? Он что-то сделал? Феликс молчал. Стоял посреди магазина, с ромашкой за ухом, и смотрел в одну точку. — Феликс? — Джисон испугался. — Ты меня слышишь? — Он извинился, — тихо сказал Феликс. — Что? — Он извинился, — повторил Феликс. — Сказал «прости меня, Ликс». Джисон замер. — И ты что? — спросил он. Феликс медленно поднял руку, коснулся ромашки. Лепестки были нежные, чуть влажные. — Я не простил, — сказал он. — Но я… я не прогнал его. Он замолчал. Джисон ждал. — Я не знаю, что это, — сказал Феликс. — Может, я слишком устал, чтобы ненавидеть. Может, я просто хочу, чтобы всё это кончилось. И если ему станет легче от того, что он купит все цветы в магазине и воткнёт мне ромашку в волосы… пусть. Джисон обнял его — осторожно, боясь раздавить. — Ты слишком добрый, — прошептал он. — Я не добрый, — ответил Феликс, уткнувшись ему в плечо. — Я просто мёртвый внутри. А мёртвым всё равно. Джисон сжал его крепче. — Ты не мёртвый, — сказал он. — Ты просто спишь. И однажды проснёшься. Феликс не ответил. Но ромашку не выкинул. Она простояла в стакане с водой на его подоконнике три недели — пока не засохла. А когда засохла, Феликс не выбросил её. Он положил её между страницами старой тетради — той самой, в которой когда-то писал конспекты идеальным почерком. И закрыл.

***

Феликс не думал, что Хёнджин действительно выкупит все цветы. Он думал, это была фигура речи — ну, знаете, такие громкие слова, чтобы казаться щедрым и раскаявшимся. Что Хёнджин возьмёт букет, какой-нибудь один, заплатит и уйдёт, оставив после себя только запах парфюма и чувство неловкости. Но Хёнджин выкупил всё. Тётя позвонила Феликсу в восемь вечера, когда он уже сидел дома, пытаясь заставить себя поужинать. — Феликс, милый, — голос у тёти был растерянный. — Тут этот парень… ну, который сегодня заходил… он купил все цветы. Все до единого. — Что значит «все»? — Феликс замер с ложкой в руке. — А то и значит. Розы, хризантемы, герберы, фиалки в горшках, даже те сухие ветки, которые никто не брал три месяца. Он всё оплатил. Сказал, что доставку организует сам. Через час приедут грузчики. Куда везти, спрашивают. Феликс открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я не знаю, — сказал он. — Я не заказывал. — Адрес они знают, — тётя вздохнула. — Твой. Видимо, этот парень где-то разузнал. Феликс, что мне делать? Я не могу отказаться от таких денег, но если тебе неприятно… — Всё нормально, — сказал Феликс, хотя ничего нормального не было. — Пусть везут. Разберусь. Он повесил трубку и уставился в стену. Через час в дверь его съёмной комнаты постучали. Двое грузчиков в синих комбинезонах внесли первый ящик. Потом второй. Потом третий. Потом четвёртый. — Это всё? — спросил Феликс, когда они закончили. — Нет, — сказал один из грузчиков, вытирая лоб. — Это только половина. Мы сейчас за второй партией. Феликс присел на корточки и открыл первый ящик. Там были розы. Красные, бордовые, белые, жёлтые, чайные — десятки, а может, сотни роз. Они лежали плотными рядами, перевязанные влажной тканью, чтобы не завяли. — Господи, — прошептал Феликс. Второй ящик оказался с хризантемами. Третий — с герберами и лилиями. Четвёртый — с горшками фиалок и кактусами. Пятый — с теми самыми сухими ветками, которые тётя называла «экзотика для интерьера». Когда привезли вторую партию, в комнате уже нельзя было ступить. Феликс стоял посреди цветочного апокалипсиса и не знал, куда бежать. Он начал с ваз. Ваза у него была одна — старая, керамическая, с трещиной на донышке. Феликс поставил в неё самые длинные розы, но это почти ничего не решило. Потом пошли банки. Стеклянные, от солений, которые остались от прошлой съёмщицы. Феликс вымыл их, содрал этикетки и налил воды. В каждую банку — по букету. Банки кончились быстро. Феликс огляделся. Комната была маленькой — кровать, стол, стул, шкаф. И тысячи цветов. Он поставил цветы в кружки. В пластиковые бутылки, разрезанные пополам. В кастрюлю — ту самую, в которой варил себе макароны. Кастрюля наполнилась розами и гордо стояла на плите. — Это ненормально, — бормотал Феликс, перекладывая хризантемы в миску. — Это блять совершенно, абсолютно, невероятно ненормально. Он засунул цветы в раковину. В ведро для мусора (чистое, он специально вымыл его с мылом). В свой рюкзак — тот, старый, который не использовал. В пакеты из супермаркета. К трём часам ночи комната превратилась в джунгли. На подоконнике стояли горшки с фиалками. На столе — розы в банках. На полу — хризантемы в кастрюле. В раковине, залитой водой, плавали герберы. Даже на унитазе в ванной комнате нашлось место для маленького кактуса. Феликс сидел посреди этого безумия, с мокрыми руками и счастливой (нет) улыбкой человека, который окончательно потерял связь с реальностью. — Я убью тебя Хван, — сказал он вслух. — Задушу этими розами. Без суда и следствия. Он лёг спать, укрывшись пледом, потому что на кровати тоже стояли цветы — в миске, которую он поставил на подушку и потом побоялся снимать, чтобы не разлить воду. Цветы пахли так, что у Феликса кружилась голова. Но он не мог не улыбаться. Первый раз за долгое время — не горько, не вымученно, а почти по-настоящему. Потому что в этом безумии было что-то… трогательное. Что ли. --- В универе Феликс избегал Хёнджина три дня. Не потому, что боялся — бояться он перестал. А потому, что не знал, что сказать. С одной стороны, он был зол — безумно зол. Цветы заняли всю комнату. Он до сих пор находил лепестки в самых неожиданных местах: в кармане куртки, в учебнике по философии, в собственной обуви. А ещё они начали вянуть, и теперь по всей квартире стоял сладковатый запах увядания, от которого хотелось чихать и плакать одновременно. С другой стороны… никто никогда не делал для него ничего подобного. Никто не выкупал целый цветочный магазин, чтобы он утонул в розах и хризантемах. Даже если это было не извинение, а жест отчаяния — в этом жесте было что-то такое, от чего сердце сжималось. На четвёртый день Феликс сдался. Он подошёл к Хёнджину на большой перемене, когда тот сидел за своей партой в углу, листая телефон. В аудитории почти никого не было — только пара сонных студентов на заднем ряду. Феликс сел рядом. Не через парту — прямо за соседний стул. Хёнджин поднял голову. В глазах — удивление, смешанное с надеждой. — Привет, — сказал он осторожно. — Зачем ты это сделал? — спросил Феликс. Голос тихий, злой, почти шипящий. — Нахуя? Хёнджин приподнял бровь. — Что именно? — спросил он, хотя прекрасно понял. — Цветы, — Феликс подавил желание кричать. — Все эти грёбаные цветы. У меня вся комната в розах. Я сплю на полу, потому что на кровати стоит кастрюля с хризантемами! У меня в раковине цветы, Хван! В раковине! Я не могу помыть посуду уже три дня, потому что там плавают герберы! Хёнджин слушал его с каким-то странным выражением лица. Не раскаяние, не вина. Восхищение. Чистое, незамутнённое восхищение. — Ты очень мило злишься, — сказал он. — Что?! — Говорю, мило, — Хёнджин улыбнулся. Такой улыбки Феликс у него никогда не видел — мягкой, почти нежной. — Ты как маленький злой хомячок. «Пи-пи-пи, я злой, у меня цветы в раковине». Феликс опешил. — Ты… блять издеваешься? — Нет, — Хёнджин склонил голову набок, рассматривая его. — Я просто никогда не видел тебя таким. Злым. Живым. Ты последние месяцы ходил как призрак. А сейчас… сейчас ты настоящий. Феликс открыл рот, чтобы ответить, но Хёнджин не дал. — Бубубу, — сказал он, передразнивая. — «У меня цветы в кастрюле, я несчастный, все меня обижают». Феликс, это лучшее, что я слышал за последнее время. — Сука… — Феликс сжал кулаки. — Ты идиот. Полный идиот. — Возможно, — согласился Хёнджин. И тут он полез под парту. Феликс напрягся — мало ли что этот псих выкинет. Но Хёнджин просто достал из-под стола маленький пакет, а из пакета — одну розу. Нежную, бледно-розовую, с каплями воды на лепестках. — Держи, — сказал он, протягивая цветок. — Это последняя. Я приберёг её для тебя. Феликс смотрел на розу. Потом на Хёнджина. Потом снова на розу. — У меня уже есть цветы, — сказал он. — Целая квартира цветов. — А это особенная, — Хёнджин положил розу ему в руки, бережно, почти не касаясь пальцев. — Эта — от меня. Не от магазина. От меня. Феликс замер. Роза пахла сладко и чуть горьковато. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Чего ты добиваешься? Хёнджин пожал плечами. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, просто хочу, чтобы ты знал: я помню. Каждый день. И если ты решишь меня ненавидеть до конца жизни — я приму. Но если ты решишь когда-нибудь… не ненавидеть… я буду рядом. Феликс сжал стебель так, что колючки впились в ладонь. Больно. Хорошо. Настояще. — Я не прощу тебя, — сказал он тихо. — Я и не прошу, — ответил Хёнджин. Они сидели рядом, под прикрытием парты, чтобы никто не увидел розу в руках Феликса. В аудитории было тихо. Кто-то спал на заднем ряду. Кто-то листал ленту в телефоне. Феликс посмотрел на Хёнджина — в его глаза, которые раньше были холодными и насмешливыми, а теперь смотрели с какой-то щенячьей надеждой. — Ты идиот, — повторил Феликс. — Я знаю, — улыбнулся Хёнджин. И Феликс, сам не понимая зачем, спрятал розу в карман своей толстовки. Осторожно, чтобы не сломать. Хёнджин заметил. Улыбка стала шире. — Будешь ещё злиться? — спросил он. — Буду, — буркнул Феликс, вставая. — Очень сильно. — Я подожду, — сказал Хёнджин. Феликс вышел из аудитории, не оборачиваясь. Но в кармане лежала роза, и он чувствовал её через ткань — прохладную, живую. Джисон ждал его в коридоре. — Ты где был? — спросил он. — Я тебя везде искал. — Разговаривал, — ответил Феликс. — С кем? Феликс помолчал. — С идиотом, — сказал он. Джисон хотел спросить подробнее, но заметил край лепестка, выглядывающий из кармана, и всё понял. — Опять он? — вздохнул Джисон. — Опять, — кивнул Феликс. — И что ты будешь делать? Феликс дотронулся до розы. Потом убрал руку. — Пока не знаю, — сказал он. — Но кастрюлю с хризантемами я ему в одно место засуну. Обязательно. Джисон рассмеялся — громко, от души. Феликс не рассмеялся, но уголки его губ дрогнули. Это было начало чего-то нового. Или конец чего-то старого. Они не знали. Но роза в кармане пахла надеждой.