Идеальный враг

Кафе называлось «Кофе и пончики» — маленькое, замызганное, с вечно занятыми столиками и запахом корицы. Минхо сидел у окна, потягивая чёрный кофе без сахара, и смотрел на дверь. Джисон опоздал на пятнадцать минут. Влетел запыхавшийся, с растрёпанными волосами и пятном от сока на свитере. — Извини, — выдохнул он, плюхаясь на стул напротив. — Феликс задержал. У него там очередной приступ цветочной аллергии на всю квартиру. Минхо приподнял бровь. — Всё ещё не избавился от них? — Не может, — Джисон вздохнул и помахал официанту, заказывая капучино. — Говорит, выкинуть жалко. Хотя половина уже засохла. Он сушит лепестки и складывает в банки. Представляешь? Сушит. Как гербарий. — Странный, — прокомментировал Минхо. — Не странный, а травмированный, — поправил Джисон. — Это разные вещи. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Хо, я волнуюсь. — О чём? — О Феликсе. И о Хёнджине, чёрт возьми. Этот еблан опять к нему лезет. Минхо поставил чашку и посмотрел на Джисона внимательно, как смотрит врач на больного перед сложной операцией. — В каком смысле «лезет»? — В прямом. Сегодня на паре они снова общались. Я видел. Феликс подошёл к нему сам. И они о чём-то говорили. Тихо, под партой. — Под партой? — Минхо усмехнулся. — Не смейся, — Джисон покраснел. — Это серьёзно, а не пх тебе. Феликс после того разговора ходил сам не свой. То злой, то задумчивый. А в кармане у него опять была роза. Роза, Минхо! — Может, ему просто нравятся цветы, — предположил Минхо. — Ему не нравятся цветы от Хёнджина блять! — почти выкрикнул Джисон, и пара пенсионеров за соседним столиком обернулась. — Точнее… не знаю. Может, и нравятся. Вот это и страшно. Минхо молчал, крутя ложку в пальцах. Джисон смотрел на его руки — длинные пальцы, аккуратные движения, лёгкий блеск часов на запястье. Джисон часто смотрел на руки Минхо. Слишком часто. Он отвёл глаза и уставился в свою чашку, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Короче, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я считаю, что Хёнджина надо держать подальше. Он опасен. — Он был опасен, — поправил Минхо. — Сейчас он просто жалкий. — Ты его не видел, — Джисон нахмурился. — Он ходит за Феликсом как потерянный щенок. Смотрит на него такими глазами… — Какими? — Ну… — Джисон замялся. — Влюблёнными, что ли? Не знаю. Но это бесит. Минхо отставил ложку и наклонился вперёд, сокращая расстояние. — А тебя бесит, потому что ты боишься за Феликса, — сказал он. — Или потому что ты ревнуешь? Джисон поперхнулся капучино. — Я не ревную! С чего ты взял? — Ты краснеешь каждый раз, когда речь заходит о Хёнджине, — Минхо спокойно откинулся на спинку. — И каждый раз, когда речь заходит обо мне, кстати. — Это аллергия! — выпалил Джисон. — На меня? — На долбаебов! Минхо усмехнулся — той своей редкой усмешкой, от которой у Джисона подкашивались колени. Не то чтобы он в этом признавался. Никогда. — Ладно, — Минхо поднял руки, показывая, что сдаётся. — Не будем о твоей ахуенной аллергии. Давай о Хёнджине. Что предлагаешь? Джисон выдохнул, радуясь смене темы. — Не знаю, — сказал он честно. — Феликс не хочет, чтобы я лез. Говорит, сам разберётся. А сам приходит с розами в кармане. — Может, ему это нужно, — Минхо пожал плечами. — Может, это часть его восстановления. — Что именно? Розы? — Не roses, a процесс, — Минхо говорил медленно, подбирая слова. — Нихуя ты заговорил, “roses”. Англичан хренов. — Бля Хан не беси. Сам знаешь, у меня по англу тройка. Короче слушай меня и не перебивай, принцесса. Он был жертвой. Долгое время. А теперь он может злиться. Может кричать. Может даже ударить. И Хёнджин — единственный, кто позволит ему это сделать без последствий. Джисон задумался. В словах Минхо был смысл — противный, но логичный. — Ты хочешь сказать, что Хёнджин нужен ему как… груша для битья? — Как возможность выплеснуть то, что копилось годами, — поправил Минхо. — И если после этого Феликс сможет двигаться дальше — пусть ебашит. Хоть каждый день. Джисон сжал кружку так, что костяшки побелели. — А если он не сможет остановиться? — спросил он. — Если эта злость сожрёт его изнутри? — Тогда мы будем рядом, — Минхо накрыл его ладонь своей. Просто, без затей. — Ты и я. Не дадим. Джисон посмотрел на их руки. Сердце заколотилось где-то в горле. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — Ничего, — Джисон убрал руку, делая вид, что поправляет чашку. — Просто думаю, что ты прав. Как обычно. Минхо не настаивал. Он откинулся на спинку, взял свою кружку и сделал глоток. За окном шёл дождь. В кафе пахло корицей и чем-то сладким. Джисон украдкой смотрел на Минхо и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и очень страшное. Он не был готов это называть. Может, никогда не будет готов. Но сейчас, под шум дождя и треск чужих разговоров, он просто сидел рядом и молчал. И этого было достаточно. --- Феликс не знал, как Хёнджин узнал его адрес. Наверное, нашёл в документах деканата, или спросил у Джисона (хотя Джисон поклялся, что не говорил), или просто проследил. Но в субботу утром Хёнджин стоял на пороге его съёмной комнаты с пакетом мусорных мешков и перчатками. — Ты что здесь делаешь? — спросил Феликс, придерживая дверь ногой. — Пришел помогать, — сказал Хёнджин, оглядывая цветочные джунгли за его спиной. — Я же виноват в этом цветочном апокалипсисе. Значит, мне и расхлёбывать. — Не надо утруждайтесь мисье, с вашим диагнозом работать не полагается, — съязвил Феликс. — Я сам. — Ты уже неделю не можешь помыть раковину, малыш. — Хёнджин шагнул вперёд, и Феликс инстинктивно отступил, пропуская его внутрь. — Я помогу. Без глупостей. Честно. — Иди нахуй со своим «малышом». — Бука. Они убирали три часа. Сначала засохшие цветы — в мешки. Потом живые — в свежую воду. Хёнджин молчал, Феликс молчал. Только вода журчала и шуршали пакеты. Феликс злился. Злился на Хёнджина за то, что тот пришёл. Злился на себя за то, что впустил. Злился на цветы, которые пахли и напоминали о том дне в магазине. — Всё, — сказал Хёнджин, выпрямляясь и вытирая лоб. — Почти порядок. Только на кухне осталось. Они зашли на кухню. Маленькую, тесную, с облезлым столом и старой плитой. На столешнице стояли последние вазы — те, что Феликс не успел переставить. Хёнджин подошёл к столу, взял одну вазу, чтобы перенести на подоконник. Феликс стоял рядом, скрестив руки на груди, и сверлил его взглядом. — Чего ты добиваешься? — спросил он. — Помогаю, — не оборачиваясь, ответил Хёнджин. — Нет, в глобальном смысле. Че ты хочешь от меня? Хёнджин поставил вазу и повернулся. Его лицо было серьёзным. — Я хочу, чтобы тебе стало легче. — Не станет, — Феликс покачал головой. — От твоей помощи не станет. От твоих цветов не станет. От твоих извинений — тем более. — Тогда что мне сделать? — Хёнджин шагнул к нему. — Исчезнуть, — Феликс не отступил. — Навсегда. — Не могу. — Можешь. Просто не хочешь. — Не хочу, — согласился Хёнджин. — Я не хочу исчезать. Я хочу… Он не договорил. Феликс закатил глаза — устало, привычно, как делал это уже сотню раз за последние дни. — Заебал, — сказал Феликс. — Знаю, — Хёнджин чуть улыбнулся. — Не смей улыбаться, когда я злюсь. — А ты злой очень краси… Феликс ударил. Не сильно — так, для острастки. Но Хёнджин даже не уклонился, принял удар в плечо и поднял руки вверх ладонями вперёд. — Сдаюсь, — сказал он. — Ты победил. — Идиот, — Феликс опустил кулак. Хёнджин опустил руки, развернулся, чтобы уйти к раковине — долить воды в вазы. Феликс уже выдохнул, уже почти успокоился, но когда Хёнджин проходил мимо, тот чуть толкнул его плечом. Случайно? Не случайно? Феликс не знал. — Ты специально? — спросил он. — Что? — Толкнул меня. — Я не толкал. — Толкнул, — Феликс шагнул вперёд и толкнул его в ответ. Сильнее. Злее. Хёнджин покачнулся, но удержался на ногах. В его глазах загорелся тот самый огонь — не злой, скорее игривый. — Ах так? — спросил он. — Ах так, — подтвердил Феликс. Хёнджин шагнул к нему, Феликс отступил. Хёнджин сделал ещё шаг — Феликс толкнул его в грудь. Хёнджин схватил его за запястья, но не сильно, просто чтобы держать. — Пусти, — сказал Феликс. — Не пущу. — Пусти, я сказал! Он дёрнулся, вырвал руки и ударил снова — на этот раз в живот. Хёнджин охнул, согнулся, но не упал. И не перестал улыбаться. — Ты что, улыбаешься? — Феликс был в ярости. — Я тебя бью, а ты улыбаешься? — Тебе идёт, когда ты злой, — выдохнул Хёнджин, выпрямляясь. Феликс замахнулся снова, но Хёнджин на этот раз уклонился. Потом ещё раз — уклон. И ещё. Он не атаковал, только закрывался, уворачивался, отступал. Как тень. Как боксёр на тренировке, который даёт новичку выпустить пар. — Дерись нормально! — крикнул Феликс, промахиваясь в очередной раз. — Я не хочу тебя бить, — ответил Хёнджин. — Тогда хотя бы не уворачивайся! — Тогда ты меня убьёшь, — Хёнджин чуть улыбнулся. — А мне ещё жить хочется. Феликс остановился. Тяжело дышал. Кулаки сжаты, зубы стиснуты. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю. Феликс отвернулся, подошёл к столешнице, упёрся в неё ладонями. Спина напряжена, плечи подняты. Он пытался успокоиться, но дыхание не слушалось. — Уходи, — сказал он. — Пожалуйста. Просто уйди. — Не уйду. — Хван. — Ликс. — Не называй меня так. — А как называть? Феликс? Фели? Ли? — Просто уйди. — Не уйду. Феликс почувствовал, как Хёнджин подошёл сзади. Близко. Очень близко. Тепло его тела почти касалось спины. — Отойди, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — Не отойду. — Хёнджин, я серьёзно. — Я тоже. И тогда Хёнджин расставил руки по бокам от Феликса, уперевшись ладонями в столешницу. Он не касался — просто стоял так, что Феликс оказался в ловушке между его рук. Феликс замер. Сердце заколотилось где-то в горле. — Что ты делаешь? — спросил он тихо. — Стою. — Отойди. — Не могу. — Отойди, или я… — Что? — голос Хёнджина был тихим, почти шёпотом. — Ударишь меня? Уже бил. Не помогло. Феликс резко развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу — слишком близко, слишком опасно. Хёнджин не убрал рук, они так и остались по бокам, почти обнимая, но не касаясь. — Извини, — сказал Хёнджин, глядя ему в глаза. — Ты уже извинялся. — Я буду извиняться каждый день, если нужно. — Не нужно. — Мне нужно. Феликс смотрел на него. На эти глаза — виноватые, уставшие, но живые. На губы, которые шептали извинения, как молитву. — Отойди, — повторил он. — Не отойду. Феликс ударил локтем в бок. Хёнджин охнул, отшатнулся на шаг, но руки не убрал. Только согнулся чуть-чуть, потирая ушибленное место. — Прост…ам..Больно? — спросил Феликс. — Очень, — признался Хёнджин. — Но я заслужил. — Заслужил, — согласился Феликс. Он отошёл к плите, схватил первую попавшуюся тарелку и запустил в стену. Тарелка разбилась с громким звоном. — Феликс… — начал Хёнджин. — Заткнись! — Феликс схватил кружку. — Заткнись, заткнись, заткнись! Кружка полетела вслед за тарелкой. Потом ваза — та самая, с розами, которые Хёнджин только что переставлял. Осколки разлетелись по полу. — Ты не имеешь права! — кричал Феликс, швыряя всё, что попадалось под руку. — Ты не имеешь права появляться! Извиняться! Смотреть на меня так! — Как? — тихо спросил Хёнджин. — Как на… как на… — Феликс не мог подобрать слово. Он схватил ещё одну тарелку и запустил её в стену. — Как на человека, которого можно простить! А я не могу! Не могу, понимаешь?! Он замер. Тяжело дыша. Вокруг — осколки, вода, лепестки роз на полу. Полный разгром. Феликс отвернулся к стене, упёрся в неё лбом и закрыл глаза. Плечи вздрагивали. Он не плакал — он никогда не плакал при Хёнджине, кроме того раза в коридоре. Но сейчас был близок к этому. Тишина. Только звон стекла под ногами и тяжёлое дыхание. Хёнджин стоял посреди этого ада, смотрел на Феликса и чувствовал, как что-то внутри него разрывается на части. Он сделал шаг. Осколки хрустнули под ногами. Ещё шаг. Ещё. Феликс услышал, напрягся, но не обернулся. — Не подходи, — сказал он глухо. Хёнджин подошёл. Он встал за спиной Феликса, но не касался. Просто стоял. Дышал. Ждал. — Уйди, — прошептал Феликс. — Нет. — Уйди, Хван. — Нет, Ликс. Феликс резко развернулся, чтобы ударить — кулаком, ладонью, чем угодно, лишь бы отогнать его. Но Хёнджин не дал. Он перехватил его руки, прижал к бокам и притянул к себе. — Пусти! — закричал Феликс, дёргаясь. — Пусти, я сказал! Но Хёнджин не пускал. Он обнял его — крепко, сжимая в кольце рук, прижимая к груди так, что Феликс не мог пошевелиться. — Отпусти! — крикнул Феликс, упираясь ладонями ему в грудь. — Нет, — Хёнджин только сильнее сжал объятия. — Отпусти, сволочь! — Нет. Феликс колотил его по груди, по плечам, пытался оттолкнуть. Хёнджин терпел. Он не уворачивался, не закрывался — просто стоял и держал его, как держат того, кто вот-вот упадёт в пропасть. — Не трогай меня! — Феликс ударил ещё раз, потом ещё, но удары становились слабее, медленнее, отчаяннее. — Не трогай… пожалуйста… не трогай… Голос сорвался. Феликс перестал бить. Он просто стоял, уткнувшись лицом в грудь Хёнджина, и тяжело дышал. Его руки безвольно повисли вдоль тела. Хёнджин не отпускал. Он гладил его по спине — медленно, успокаивающе. — Всё, — прошептал он. — Всё прошло, малыш. Я здесь. — Ты здесь, потому что ты виноват, — глухо сказал Феликс в его футболку. — Да. Я виноват. Я всегда буду виноват. — И никакие объятия это не исправят. — Я знаю. — И цветы. — Знаю. — И твои дурацкие извинения. — Знаю, — Хёнджин уткнулся носом в макушку Феликса. Волосы пахли розами — теми самыми, из магазина. — Но я буду пробовать. Каждый день. Пока ты не скажешь мне уйти навсегда. — Я уже сказал, — голос Феликса был тихим, уставшим. — Ты сказал это голосом, — Хёнджин чуть отстранился, заглядывая ему в лицо. — А глазки то говорят другое. Феликс поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но сухими. В них не было ненависти. Не было прощения. Была только боль — старая, глубокая, как колодец без дна. — Что они говорят? — спросил он. — Что ты устал, — ответил Хёнджин. — Что ты хочешь, чтобы всё кончилось. И что ты не знаешь, как это сделать. Феликс молчал. — Я помогу, — сказал Хёнджин. — Если позволишь. Феликс долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно, его руки поднялись и сжали футболку Хёнджина на плечах. Не отталкивая. Притягивая. — Если ты сделаешь мне больно ещё раз, — сказал Феликс, глядя ему в глаза, — я убью тебя. Не Минхо, не Джисон. Я. Своими руками. Ты понял сука? — Понял, — Хёнджин кивнул. — Я не шучу. — Я знаю, что не шутишь. Феликс выдохнул — долго, тяжело, как выдыхают после долгого бега. И уронил голову на плечо Хёнджина. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. — Знаю, малыш, — Хёнджин снова обнял его, крепче, надёжнее. — Я знаю. Они стояли посреди разбитой кухни, среди осколков тарелок, воды и лепестков. Вокруг был хаос. Но в объятиях — тишина. Хёнджин гладил его по спине и чувствовал, как медленно, очень медленно расслабляются мышцы Феликса. Как перестают дрожать плечи. Как дыхание становится глубже. — Я не прощу тебя, — сказал Феликс в его плечо. — Не надо, — ответил Хёнджин. — Просто позволь мне быть рядом. Феликс не ответил. Но и не оттолкнул. Они стояли так долго — минуту, две, десять. Пока за окном не стемнело. Пока осколки не перестали хрустеть под ногами. Пока внутри Феликса что-то не сдвинулось — чуть-чуть, на миллиметр, но сдвинулось. Когда он отстранился, его лицо было спокойным. — Убирай, — сказал он, кивнув на разбитую посуду. — Ты устроил этот бардак. — Я? — возмутился Хёнджин. — Это ты кидался тарелками! — А ты виноват, что я кидался, — Феликс уже шёл к шкафу за веником. — Так что убирай. И мой пол. И посуду купи новую. И цветы убери. И… — Что угодно, — перебил Хёнджин с лёгкой улыбкой. — Всё, что скажешь. Феликс остановился, посмотрел на него. В глазах уже не было ненависти. Была усталость — и что-то ещё. Что-то, что Хёнджин не мог разобрать. — Ты дурак, — сказал Феликс. — Я знаю, — ответил Хёнджин. Он взял веник и начал подметать осколки. А Феликс стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Впервые за долгое время — не как на врага. Как на человека, который остался.