В унисон

Запах лекарств — это не просто запах. Это физическое ощущение, которое проникает в нос, в горло, в каждую клетку, и ты начинаешь чувствовать себя больным, даже если ты здорова. Дженни знала это чувство слишком хорошо. Каждый раз, когда она попадала в больницу — даже если просто ждала мать в коридоре, как сейчас, — она чувствовала, как запах хлорки и антисептика просачивается под кожу, пропитывает одежду, волосы, лёгкие. Она зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и посмотрела на бледно-зелёную стену напротив. Ей казалось, что если она уставится на неё достаточно долго, стена начнёт двигаться, или — что ещё лучше — сама Дженни перестанет здесь существовать. Она сидела на пластиковом стуле, слишком низком для её длинных ног. Колени были широко расставлены, локти упирались в них, а голова почти касалась рук. Она смотрела в пол, считая выщербленные плитки, и пыталась не думать о том, что её вот-вот стошнит. Желудок сжался, и она сделала глубокий вдох — через нос, медленно, чтобы не спровоцировать новый спазм. — Блять, ма, давай быстрее, — выдохнула она, обращаясь к бледно-зелёной стене напротив. Та напоминала листья салата, который она ненавидела с детства. Девятнадцать лет. Почти двадцать. А она сидит в коридоре больницы в Монтане, в городе, название которого даже не может нормально выговорить, и ждёт мать, которая уже битый час обсуждает с каким-то мутным врачом её приступы. Серое, прокуренное лицо мужчины не вызывало доверия, и Дженни уже мысленно закатила глаза: это был не её лечащий врач, не тот, кто в Лос-Анджелесе даёт ей конфетку на приёме. Нет, это был очередной первый попавшийся эскулап в этом сраном городе штата Монтана, который к Хэллоуину уже припорошило снегом. — Спасибо, мистер Чарльз, — раздался голос матери — уставший, но вежливый. Миссис Ли вышла из кабинета, и Дженни сразу заметила: лицо женщины было бледнее, чем обычно. Она явно услышала что-то, что ей не понравилось, но старалась не подавать виду. — Не за что, — буркнул врач сипло, как охранник на ночной заправке. — Вот мои рекомендации. — Миссис Ли взяла лист бумаги, и Дженни отметила, что он пахнет сиропом от кашля и маслом. Или чем-то жирным. Она представила, как можно выжать из этой бумаги каплю кодеина, и почти улыбнулась, но передумала. Шутки о наркотиках в присутствии врача — плохая идея. — Но на вашем месте я бы всё-таки подумал о госпитализации. Приступы такого рода не проходят сами собой. Госпитализация. Белые стены, белые простыни, белые лица людей, которые смотрят на тебя как на сломанную вещь. Словно тебя можно починить блядским набором таблеток. Госпитализация. Любимое слово взрослых. Сразу после «это для твоего же блага» и «ответственность». Дженни почувствовала, как внутри что-то неприятно дёрнулось. Она уже проходила через это дерьмо. После первого приступа. После второго. После третьего. Каждый раз всё заканчивалось одинаково. Врачи задавали одни и те же вопросы. Она отвечала одни и те же ответы. А потом кто-нибудь обязательно произносил: — Вам нужно немного отдохнуть. Как будто между концертами, интервью, фотосессиями, перелётами и бесконечными людьми существовало какое-то волшебное место под названием «отдых». Отличный совет! Засунь его себе в задницу. Отдохни. Успокойся. Прими таблетки. Посиди дома. Не волнуйся. Не перенапрягайся. Вот он — волшебный набор слов. Дженни вскочила со стула, и он противно скрипнул по полу, привлекая внимание. — Простите, — сказала она громко, — но я абсолютно здорова. Доктор Смит сказал, что всё в порядке. — Дженни, — мать бросила на неё предостерегающий взгляд, девушка замолчала, но только на секунду. — Я не буду пить таблетки, — сказала она, глядя на рецепт, который мать держала в руке. — Я не пью таблетки. Они делают меня… сонной. Я не могу выступать, когда я сонная. Люди покупают билеты, чтобы увидеть меня живой. Не мёртвой. Врач поднял бровь, но промолчал. Он перевёл взгляд на мать, и та вздохнула — тяжело, с сожалением. — Мы обсудим это позже, — сказала она и взяла Дженни за руку. — Пойдём. На улице лицо обдало морозным воздухом. Дженни зажмурилась от ветра — резкого, колючего, как будто кто-то проводил по коже наждачной бумагой. Она облизала обветренные губы и почувствовала солоноватый привкус. Ей хотелось исчезнуть от всего сразу — от этого жалкого снега вместо солнца, от этой больницы, от этого концерта, от этого идиотского города. В уме она начала напевать свои песни, просто чтобы не думать о том, как ей хочется оказаться где угодно, но не здесь. Завтра она вернётся в Лос-Анджелес. В жаркий, шумный, родной Лос-Анджелес, где никто не смотрит на тебя так, будто ты приехала с другой планеты. Завтра она уйдёт в отпуск — первый за два года. А пока Монтана встречала её противным ветром, запахом этилового спирта и ощущением, что она здесь чужая. — Я не пила эти таблетки раньше, — повторила Дженни, кивая на клочок бумаги. Почерк врача был удивительно красивым — как у писца из средних веков, который явно переоценивал свои таланты. — И? — мать не поднимала глаз. — Что и? Я не буду их пить. — Дженни. — Голос матери стал жёстче. — Ты хочешь, чтобы приступ повторился? — Он не повторится, ма. Ты же знаешь, доктор Смит говорил, что всё нормально. — Доктора Смита здесь нет, Дженни. — Просто дай мне спокойно отработать выступление, — Дженни вздохнула, понижая тон. Спорить с матерью — бесполезно. Особенно после того, как в десятый раз просыпаешься в неизвестном месте с вырезанным куском памяти. Нет, она не была «нормальной», и доктор Смит был либо слишком оптимистичен, либо просто устал от неё. — Ты примешь это лекарство сейчас же, и я отстану от тебя, — мать протянула ей пилюли, и Дженни рыкнула — тихо, как маленький непослушный зверёк. Но повиновалась. Засунула под язык горькое драже странного жёлтого цвета. — Вот и умница, — миссис Ли улыбнулась и пошла к машине, не заметив, как дочь выплюнула таблетку в ладонь, а затем раздавила её и стряхнула крошки на дорогу, где они смешались с первым снегом и песком. Дженни смотрела, как жёлтые кусочки исчезают в белом, и чувствовала странное удовлетворение. Маленькая победа. Она не будет сонной. Она будет живой. К концертной площадке они приехали за полтора часа до начала. Дженни поняла это по количеству людей, которые начали набрасываться сразу после того, как машина остановилась. Она смотрела в окно, где мельтешили множество лиц, соединяясь в одну мутную гримасу. Её тошнило. Менеджер пихал какие-то бумаги на подпись. Без конца спрашивал о будущем туре. Тараторил о количестве песен в новом альбоме. Господи, когда вы уже отстанете! Охранник открыл дверь, и в салон наконец ворвался холодный воздух, а вместе с ним — крики. Дженни машинально надела улыбку. Профессионально. Красиво. Так, как её учили. Она помахала рукой, и толпа за ограждением взорвалась восторгом. «Люблю тебя, Дженни». «Ты лучшая!». «Дженни, посмотри сюда». Иногда ей казалось, что любят вовсе не её, а какую-то другую Дженни. Ту, которая просыпается счастливой, всегда улыбается, никогда не устаёт и не злится. Ту, у которой нет ощущения, что её мозги засунули в блендер и прокрутили три раза. Какую Дженни вы все так любите? Гримёрка благоухала лаком для волос, пудрой и кофе. На столике стояли стаканчики на вынос, коробки с косметикой и несколько букетов, присланных поклонниками. Кто-то уже колдовал над её сценическим костюмом. Кто-то проверял микрофоны. Кто-то разговаривал по рации. И все выглядели так, будто от выступления Дженни зависела судьба человечества. — Как ты себя чувствуешь? — спросила визажистка. Дженни уже открыла рот. Но женщина тут же продолжила: — Если лицо ещё немного бледное, мы всё закроем тональником. Конечно. Не «как ты себя чувствуешь». А «как ты выглядишь». Так было бы честнее. — Отлично, — соврала Дженни. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела молодая девушка со светлыми глазами и усталостью, которую никакая косметика не могла полностью скрыть. Ей захотелось уйти. Просто уйти и стать обычным человеком. Хотя бы на один чёртов день. Пусть и в этом идиотском городе. За окном снова закричали фанаты. Дженни повернула голову. Среди сотен лиц она заметила девочку лет двенадцати. Та стояла на носочках и держала самодельный плакат. Буквы на картоне были кривыми. Явно нарисованными от руки. Дженни невольно улыбнулась. Искренне и только на секунду. Потом дверь снова открылась. — Пять минут до выхода. Магия закончилась. И вот она уже стоит за кулисами, слушая, как толпа скандирует её имя. Пот, парфюм, горячий свет софитов — всё это смешивалось в один густой коктейль, который она вдыхала и выдыхала уже сотни раз. Техники суетились вокруг, проверяли микрофоны, настраивали мониторы. Поправить волосы, нанести последние штрихи макияжа. Она чувствовала себя марионеткой, которую дёргают за нитки, но это было привычно. — Дженни, ты готова? — голос администратора звучал взволнованно, как всегда. Она кивнула. Она всегда была готова. Готова выйти на сцену, улыбнуться, спеть — и рухнуть за кулисами, когда никто не видит. — Тридцать секунд, — раздалось из монитора. Блондинка закрыла глаза на мгновение и сделала глубокий вдох. Потом открыла их — и улыбнулась. Занавес поднялся, и свет ударил в лицо. Толпа взорвалась криком. Дженни шагнула вперёд — в этот шум, в этот свет, в эту жизнь, которая была её жизнью. Музыка началась, и она запела. Сцена была единственным местом, где она могла быть собой — или не быть собой, что было одно и то же. Она не думала о больнице, о таблетках, о приступах. Она просто пела. Потому что пение было единственным, что она умела делать по-настоящему.

***

Музыка сочилась из дверей клуба, клубнями выливаясь при каждом раскрытии входных створ. Глубокие басы вибрировали по стенам, отскакивали от них и врезались в разгорячённые тела танцующих — они извивались, как змеи, уже изрядно накачанные этилом. Воздух был густым, как кисель, и пах потом, дешёвым парфюмом и чем-то сладким, что невозможно было идентифицировать. Стробоскоп, с честью надевший тыкву Джека, воспроизводил световые импульсы, нарезая серую выходную ночь яркими цветными кадрами. Каждая вспышка выхватывала из полумрака то чужую улыбку, то край платья, то руку, сжимающую стакан. Лица мелькали, как в калейдоскопе, и ни одно не запоминалось. Сегодня, в ночь всех святых, у каждого есть шанс встретиться с нечистью. Канализационные вурдалаки, подъездные гоблины и чердачные упыри — все они сегодня здесь. Торгуют счастьем и своим телом. И делают это с таким видом, будто другого способа заработать на жизнь не существует. Хотя, возможно, так оно и есть. Окраина города с гетто-перепрошивкой, где все друг друга знают. Чудища раскидались по территории кружками по интересам. Первые обсуждали, кого и сколько сегодня насадят на свой агрегат. Вторые сравнивали междуножные корнишоны, увиденные за неделю. Третьи просто стояли и пялились в одну точку, покачиваясь в такт музыке, которой уже не слышали. Среди Джокеров и Пеннивайзов, окруживших бар словно коршуны труп, выделялась женская фигура. Костюм соседского алкаша — не особо парилась над образом. Мелкие упругие кудри объёмом закрывали её лицо, но во вспышках диско-шара можно было разглядеть впалые щёки и острый носик. Она жадно глотала джин со льдом, ловя вкусовыми рецепторами елочную смолу, и изучала номера российских банковских карт, купленных сегодня в даркнете. На лице — ни тени эмоций. Только сосредоточенность, с которой люди обычно смотрят на экран перед вылетом самолёта. — Ви-и-ив, — из темноты к девушке подплыла Харли Квин с сочной немецкой внешностью, еле прикрывающей богатый внутренний мир. — Хватит долбить, пошли потанцуем! Ну третий раз уже зову! Не отрывая взгляда от смартфона, Вивьен предпочла промолчать. Она знала: если не обращать внимания, мозгоебательный аппарат соседки по лестничной площадке перестанет работать, и та отстанет. Но Харли была настойчива, как комар в июле. — Виви! — Отъебись от меня, Харлей. Примечательно, что барышню германско-американского происхождения действительно звали Харли, и каждый год её арлекинское одеяние ждало своего звёздного часа. В этом году оно было особенно откровенным — будто она решила, что если уж продавать себя, то с максимальной выгодой. — Ты кажешься такой милашкой, пока не откроешь свой рот! — Блондинка нарочито задела соседку длинным хвостом, бездарно окрашенным синим фломастером, и кошачьей походкой удалилась окучивать очередного клиента. Вив усмехнулась над остроумной шуткой знакомой, осушила стакан до дна, закусывая сюрпризом в виде оливки, оказавшейся на дне. Она не любила оливки. Но выплёвывать их было бы слишком по-человечески. — Какого хера в джине оливка, Мик? — Она подтолкнула гранёнку к краю деревянного стола, не волнуясь, что ещё пол-чуточки — и снова придётся платить за побитую посуду. — Чтоб ты поела, — бармен легко прошёлся микрофиброй по стойке, не дав оседающей пыли ни единого шанса. Он был одним из тех, кто помнил всех постоянных клиентов по имени и по тому, что они пьют. И никогда не задавал лишних вопросов. — Ещё, — брюнетка кивнула на початую бутылку. На этот раз она не оценила юмор Микки. Подумав, что в конкурсе «Кто лучше подшутит над Вивьен Макэвой» сегодня победила Харли, девушка убрала телефон. Работа явно не пойдёт. По крайней мере, пока вокруг такой хаос. Развернувшись лицом к окаянным, Ви издала смешок. Не иначе как бал Сатаны. Каждый год одно и то же: братья Джо, Джон и Джонатан (в шутку называемые Джонас Бразерс) в костюмах графа Дракулы продают наркоту для унылых. Микки и Стив с рогами чертиков продают алкоголь для тех, кто хочет веселиться без помощи порошка. Харли продаёт себя для всех. Она так и говорит: «нарабатываю клиентов». Вив никогда не нравился этот праздник. Днями и ночами думать над костюмом, выгулять его одну ночь из трёхсот шестидесяти пяти, клянчить конфеты, чтобы потом нажраться ими до тошноты. Она не любила сладости. Ни в детстве, ни тем более сейчас. Сладкое было для тех, кто верил, что жизнь может быть приятной. Новая порция напитка появилась как раз вовремя. Притупить чувство стыда за свою подругу-проститутку хотелось больше всего на свете. Она верила, что этот джин точно исполнит её желание. — Стив, налей, — блондинка, не останавливая танец, прислонилась к столу двумя руками, переводя дыхание. Жажда мучила её пересохшее горло. — Быстрей! Получив стакан с прохладной водой, девушка залпом проглотила содержимое и победно выдохнула, будто только что спасла мир. — Да, Харли, в глотании тебе точно не проиграть, — Ви подняла одну бровь, глядя на немку, и медленно отпила свой алкоголь. — Не завидуй, — язвительно улыбнулась арлекино. Брюнетка засмеялась — перезвоном колокольчиков, высоко и неожиданно чисто. Её смех так умилял соседку, в голове которой никак не укладывалась эта картина: внешность кудрявой эльфийки из сказочного леса и внутренность районного гопника, готового в любой момент отжать у тебя мобилу. — Наконец-то я вижу твой смех, — Квин дружески толкнула собеседницу в плечо. — Пей почаще эту дрянь… — Я не надолго, — Вив решила сообщить о скором отъезде заранее, не обращая внимания на совет ночной бабочки. — Ты потом домой или к клиенту? — Домой, — Харли прижала кончик языка к верхней губе, по-лисьему улыбаясь будущей жертве. Беги, чувак, если не хочешь распрощаться со всеми бабками, что спрятаны в носке левой ноги. — Понятно, — сама себе сказала девушка и закатила глаза, увидев, что блондинка уже потеряла контакт с внешним миром. Кислородное голодание дошло до клеток Виви. Эйфория вклинилась в её существование, превратив обычную ночь в праздник. Она расслабилась, перестав думать о предстоящей работе, взяла за руку соседку и утащила её на танцпол. Тело двигалось рефлекторно, ловя ритм звуков танцевальной дорожки, руки задевали потные туловища знакомых, глаза закрыты для пущего кайфа, и улыбка не сходила с её лица. Вдоволь надышавшись белым порошком, который сегодня был вместо пылинок, девушки с весёлостью вернулись к столу, чтобы привести дыхательную систему в норму. — Ты жжёшь, — прокричала Харли, вновь выпросив у бармена стакан воды. Ви махнула рукой в ответ, собирая мокрые волосы в небрежный пучок. Об этом дне точно будут слагать легенды: вечно недовольная, вредная, противная Вивьен пришла сюда не устраивать бойцовский клуб, а танцевать. Но для собственного успокоения телескопическую палку и кумпур она держала рядом. Где-то в углу зала послышалось гудение множества голосов. Толпа вурдалаков начала кучковаться в том месте, откуда шёл крик и скрип кроссовок. Кого-то толкали из рук в руки, как горячую картошку. Стадный инстинкт взял верх: Харли весело побежала к кучке людей, попутно доставая телефон для видеосъёмки, Вив же без энтузиазма поплелась смотреть, кто на этот раз. Девчушка с виду девятнадцати лет, с выжженными пепельными волосами, блестящими под радужными лучами зеркального шара. Она точно не местная. Её выдаёт костюм Гуччи — пусть и похожий на огромный мешок, здесь такое никто не надевает. Вот почему она оказалась в лапах чудовищ: не выделывайся, приходя на чужую территорию. Пол ударил в колени раньше, чем Дженни успела понять, почему вообще упала. Ладони скользнули по липкому полу — разлитый алкоголь или кровь Хоть бы алкоголь. В ушах стоял гул, но какой-то неправильный. Не как после концерта. Там люди кричали от восторга, здесь — как стая гиен вокруг раненого животного. Девчушка поднимает голову. Десятки лиц, размытые вспышками света. Клоуны, черти, вампиры. Какая-то крупная женщина в медицинском халате. Только не больница снова. Что вообще происходит? Последнее, что она помнила, — сцена и аплодисменты. А сейчас какой-то бритый мудак держал её за волосы так, будто пытался вырвать скальп вместе с остатками здравого смысла. — Ёптвою мать, — вырывается из чьих-то уст высоким голосом. Дженни думает, что наконец-то слышит знакомое слово. — Смотри, кто тут у нас, — татуированный парниша, только откинувшийся с курорта максимальной безопасности, резким ухватом за волосы поднял лицо платиновой блондинки. Десятки глаз ехидно сузились, народ загудел, будто картавый репер выиграл баттл. — Ты знаешь, кто это? — Парень с оскалом поочерёдно уставился то на Вив, то на новоиспечённого бойца. Брюнетка удивлённо посмотрела на него, шевеля нижней челюстью в поиске подходящих приличных слов. На секунду она успела заметить, что на фоне не играет музыка. Бенджамин успел заткнуть диджея перед представлением. — Серьёзно, Бен? Её сраные песни звучат разве что не из хлеба, а ты спрашиваешь, знаю ли я, кто это? Дженни, мать её, Ли. Девчушка смотрит на людей, окруживших её. Мерзкие существа, сошедшие с кинолент, с потекшим гримом и безумными улыбками. Ей страшно. Она хочет оказаться дома, принять выписанные ублюдским доктором таблетки, запивая спрайтом. Можно и без кодеина. — Я не помню… — хриплый шёпот девушки отдаётся в полу, донося слова до ушей главаря гетто. Рука с разбитыми в кровь фалангами швыряет хрупкое тело в бок под громкие возгласы его окружения. Харли жалостливо вздыхает, её пышная грудь вздымается вверх. Ей никогда не нравились методы воспитания Бена, но об этом она никому не скажет — если не хочет оказаться насаженной на бутылку. Вив делает шаг вперёд, но Бенджамин останавливает её, всё ещё находясь на корточках между брюнеткой и блондинкой. — Я не разрешал, — говорит он, обращаясь к Макэвой. — Это не твоя добыча. — Ты не тронешь её, — суровый взгляд из полузакрытых век уже просверлил дыру в лысой черепушке. Если бы кто-то другой посмотрел на него так, он выдавил бы ему глазные яблоки и вставил обратно задом наперёд, придав пинка для ускорения бега. Но не Вив. Последние пять лет жизни двадцати девятилетний Бенджамин Адамс провёл в четырёх стенах с веслом в руке, осуждённый за убийство по неосторожности. Одному Богу известно, была ли там та неосторожность. Араб получил по заслугам — больше некому будет пихать свой миллиметровый отросток. Семьи у детдомовского парня нет, шестёрки крышуют и без того беднеющий район. И только кудрявая малышка Вивьен снабжала его передачками, вкладами в общак и вбросами в полицейскую казну. Благодаря за спасённую девственность и жизнь на свободе. — Я и не собирался, — парнишка улыбнулся. — Зачем мне наказывать её, если у меня есть ты? Намекая на бойцовский клуб, Бен поднялся в полный рост, показав свои сто девяносто сантиметров и вытатуированные рукава — Волан-де-Морт на одной руке, скелет совы на другой. Подойдя к подруге, он защемил ей позвонки на шее, чтобы она подняла на него свои зелёные мутные глаза. — Я не буду её бить, — слова выплёвывались из её рта, будто вязкая прозрачная жидкость. — Она ничего не сделала. — Она зашла на наш район. И с неё можно поиметь баблишка, — зрачки Адамса расширялись с каждым словом. — Она никого не обворовала и не отпиздила. Какого хуя я должна марать об неё руки? Вивьен не было жалко певичку. Всё, что ей хотелось, — уехать домой и обчистить русского лоха, который засветил номер банковской карты в сети. Но железобетонной женской логикой она понимала: если Бен решит обокрасть эту дуру или взять её в заложники, ему снова светит срок. Сейчас копы не сунутся, но когда до СМИ дойдут слухи, начнётся тотальный ад. — Потому что я так сказал, — парень приподнял подбородок, козыряя всесильностью. — Вставай, — приказным тоном Ви сказала девчушке, потерявшей дерзость где-то между входом в клуб и выходом из больницы. Люди затопали, засвистели в ожидании боя. Ставки росли. Всё по стандарту: женский спарринг с сотрясением, сломанным носом и трещиной в ребре. Перепуганная Ли еле поднимает вялое тело, пока Вив обматывает ладони бинтом. Кудрявая видит: сломать её легче лёгкого. Подходит в упор. Чувствует страх, как хищник — жертву. — Блять, ты издеваешься, — брюнетка опускает руки и смеётся. — Посмотри на неё, я убью её одним ударом, Бен! Толпа ревёт. Кто-то кричит, что не собирается терять деньги из-за капризов Макэвой. Харли выдыхает, уже готовая занять место Дженни. — Что тебе нужно от неё? — Вив спокойно спрашивает у юноши. — Она не имела права заваливаться сюда без приглашения. — Окей, я её позвала, — девушка закатывает глаза. — И мы уходим. Надоел ваш цирк! Она хватает за руку загнанную в угол Ли, выхватывает из толпы Харли и выбегает из здания. Завтра ей будет стыдно за свою тупость. Но сейчас некогда думать. — Спасибо, — жалобно произносит блондинка, вдыхая запах выхлопных газов. Запах свободы. — Да пошла ты.