Radiocult

Комната была тёмной и небольшой — тесной, душной, зажатой со всех сторон стенами. Единственные два окна в помещении были полностью занавешены плотными, тяжёлыми шторами из тёмной ткани. Полотна свисали до самого пола и были сдвинуты встык, не пропуская и крупицы света с улицы. Повсюду, занимая почти всё пространство, громоздилось колоссальное множество телевизоров. Старые, громоздкие коробки стояли вперемешку с более новыми, пузатыми моделями пятидесятых. Экраны непрерывно мерцали, транслируя самые разные программы с блистательным Винсентом Уиттманом. Но на этих кадрах он представал вовсе не в роли обычного телеведущего, к которой все привыкли, на записях он был самым настоящим палачом. На одних экранах шло его жестокое убийство Майкла Голда, на других — расправа над соведущей Фелисити Миллер, а на остальных мелких мониторах Винсент методично добивал ещё нескольких мелких сошек, чьи места на студии он в итоге занял. Винсент сделал глубокий глоток пива прямо из горлышка бутылки и свободным движением руки зачесал волосы назад. Его взгляд в абсолютном восторге мельком перескакивал с одного экрана на другой. Но смотрел он вовсе не на терзания своих коллег, которые лично причинял на этих записях. Нет, среди этого буйства телепередач он упрямо высматривал чужие демонические глаза, скрытые в густой тени. Винсенту нравилось, как демон на него смотрел. Он словно женщина таял от каждого слова похвалы, вздрагивал от каждого прикосновения и сходил с ума от каждой, блядской крупицы внимания, которую получал от него. И именно это заставляло Винсента Уиттмана испытывать отвращение к самому себе. Сын высокоуважаемого чикагского священника, человек, выросший среди проповедей о морали и добродетели, так отчаянно жаждал одобрения кого-то столь низкого, как демон. То, что этот демон был чернокожим в прошлом, только усугубляло ситуацию. Винсент достал из кармана пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка, и маленький огонёк на мгновение вырвал из темноты его лицо. Он прикурил, медленно затянулся и позволил дыму неспешно вырваться из губ, растворяясь среди голубоватого света десятков экранов. Он глубже опустился в мягкую обивку дивана напротив стены из телевизоров. Сигарета медленно тлела между его пальцами, а вокруг него продолжали гудеть старые аппараты, один за другим показывая его собственное восхождение. — Аластор… — выдохнул он имя демона вместе с дымом. Сердце телеведущего забилось быстрее. Его взгляд зацепился за обрывки газет, которые он забрал с собой из лесной хижины радиозвезды. Это была его небольшая коллекция, собранная за время изучения мертвеца. Винсент долго и внимательно разглядывал свисающую с комода прессу, отвернувшись от мерцающих телевизоров. По его лицу невозможно было прочитать, о чём он думает. Сигарета медленно догорала в пальцах до самого фильтра. Внезапно резкая, уколовшая кожу вспышка боли заставила его вздрогнуть — тлеющий уголёк обжёг пальцы. Винсент раздражённо цокнул языком, тут же выронив окурок прямо в стоящую на полу старую пепельницу. Потерев обожжённое место о ткань брюк, он поднялся с дивана и направился к комоду. Он достал одну из газет с чёрно-белой фотографией знаменитой радиозвезды Нового Орлеана и с силой прижал её к стене, зло глядя на улыбающееся лицо исподлобья. Затем вытащил из кармана небольшой складной нож и, щёлкнув лезвием, медленно провёл острием по чужим губам. О, он бы хотел стереть эту улыбку с этого лица. Веко нервно дёрнулось. Он бы хотел прокусить эти губы до крови. Телеведущий сильнее сжал рукоять. Хотел бы заставить его кричать от боли удовольствия! — Аластор! — острие с силой вонзилось в бумагу. — Аластор! Грёбаный ты ублюдок! Винсент кромсал снимок с яростной, лихорадочной скоростью. Стальное лезвие с сухим, рвущим треском раз за разом вонзалось в стену, распарывая газетную полосу. Бумажные клочья летели в стороны, обнажая серое дерево под ними. Движения Винсента были дикими, беспорядочными, словно он пытался физически вырезать радиозвезду из своих мыслей. Винсент неистово кромсал снимок, пока тягучий голос продолжал терзать его разум. Все фразы, смех, этот чёртов французский акцент, от которого у него, сына высокоуважаемого священника, стояло. Стояло на гадкого ниггера! — Чем могу помочь, mon chéri? — Хватит быть таким красивым, Аластор! В комнате повисла звонкая, напряжённая тишина. Поняв, что вопрос прозвучал не в голове, а буквально в шаге от него, Винсент медленно обернулся к демону. Тот так же удивлённо рассматривал фигуру человека, застывшего с занесённым над изрезанным газетным снимком ножом. — Pardon? Жар опалил лицо Винсента мгновенно, краска неконтролируемо залила щёки и шею. Сердце испуганной птицей забилось в самом горле, дышать стало нечем. Собственные постыдные слова, только что выкрикнутые в пустоту, теперь заживо сжигали его изнутри в присутствии этого существа. Аластор с сомнением осмотрел тесную комнату, брезгливо пнул носком туфли пустую пивную бутылку в сторону и снова повернулся к своему забавному приобретению. — Винсент? — радиодемон саркастично выгнул бровь. — Ты звал меня, мой дорогой, так громко и истошно, чтобы в грубой форме попросить меня перестать быть красивым? Телеведущий судорожно сглотнул, из его груди вырвался лишь жалкий, неразборчивый писк. Пальцы онемели; опустив руку с ножом, он зыбко отступил на шаг назад. Прижатая к стене газета выскользнула, с тихим шуршанием упав к их ногам, но Уиттман даже не посмел опустить взгляд. Стыд парализовал его, сковал по рукам и ногам, заставляя гореть со стыда под насмешливой улыбкой демона. — Что ж, должен ответить тебе отказом, — Аластор не сдержал тихого, вибрирующего смешка, откровенно упиваясь и забавляясь чужим абсолютным позором и смятением, — перестать быть столь обаятельным для меня просто невозможно, это часть моей невероятной животной харизмы. В пространстве, прямо из воздуха, раздался издевательский, оглушительный закадровый смех зала. Этот звук ударил Винсента под дых. Он весь сжался, втянул голову в плечи, мечтая провалиться сквозь землю — полностью уничтоженный, не способный выдать ни единой колкости. Аластор снисходительно ткнул его в кончик носа и недовольно покрутил пальцем у его пылающего, растерянного лица. — Больше не зови меня, когда пьян, Винсент, — глаза демона угрожающе сощурились,— не трать моё время, за которое так дорого заплатил, столь нелепо. Окутанный клубящейся тьмой силуэт растворился в воздухе. Только тогда телеведущий наконец сумел сделать судорожный выдох и с облегчением рухнул на колени, едва удерживая собственное тело. Винсент мёртвой хваткой схватился за горло, с ужасом понимая, что это не демоническая магия сковала его связки, а удушающий, первобытный стыд. Разум плавился от смущения и стыда. Он до крови прикусил губу, опустил дикий взгляд вниз — на натянувшуюся ткань брюк — и громко, по-животному завыл от отвращения к самому себе. — Нет, нет, нет! — тело пробила страшная истерическая дрожь. — Нельзя! — он с размаху ударился лбом о деревянные половицы. — Нельзя! — и ещё раз. — Нельзя! Винсент зажмурился и снова обрушил голову на твёрдое дерево. Стук повторился — глухой, тяжёлый, разнёсшийся по всему помещению. На коже мгновенно вздулась багровая ссадина, но он не останавливался, методично и яростно вколачивая себя в пол в безумной попытке выбить, вытравить из головы постыдные мысли. Очередной резкий удар рассёк плоть, и по переносице потекла тонкая струйка крови, пачкая паркет. Физическая боль не приносила облегчения, но Уиттман продолжал калечить лицо, хрипя от мерзости к собственному возбуждению, пока перед глазами от частых сотрясений не поплыли тёмные круги. Аластор вернулся в свою Радиобашню раздражённый и злой, но не на человека, который осмелился потревожить его в столь неудобный час, а на самого себя. Ведь именно он, услышав, как громко и требовательно этот наглый белый мальчишка кричал его имя, ринулся на зов, совершенно игнорируя собственные раны и боль, которую они причиняли. И от осознания того, что среди всего этого он действительно испытал страх за чужую жизнь, лицо Радиодемона брезгливо исказилось. Он позволил своей тени аккуратно стянуть с себя плащ, не обращая внимания на её испуганный вздох, искажённый радиопомехами. — Да, моя дорогая, — спокойно произнёс он, медленно растягивая пуговицы на истерзанной когтями рубашке, — так выглядит месть. Он на мгновение замолчал, позволяя тени осторожно снять с его тела оборванную и окровавленную ткань. — У Оверлорда газет была дочь. Тень кружила рядом, помогая ему избавиться от остатков одежды, и тихо стонала, чувствуя ту же боль, что проходила через самого Радиодемона. Она, созданная из его собственной сущности, ощущала насколько сильно его тело было истощено после этой расправы. Аластор устало опустился на стул рядом с линией чревовещания и, тяжело выдохнув, достал иглу. Его пальцы взяли тонкие зелёные волокна, которые мягко светились в темноте комнаты. Медленно, стежок за стежком, он начал зашивать собственные раны, пока тень занималась теми повреждениями, до которых он не мог дотянуться. Каждый стежок отдавался сухим треском радиошума по пустой, холодной комнате. Из глаз Радиодемона бесшумно, крупными каплями текли слёзы. Он смертельно устал. Устал убивать ради Рози, Оверлорда каннибалов — той, кому он опрометчиво продал свою душу. Капли срывались с подбородка и тяжело падали на ткань его брюк, оставляя на них тёмные влажные круги. Аластор замер, опустив голову, и несколько секунд неподвижно смотрел на эти следы с глубоким, удушающим отвращением. — Нет, — он глубоко вздохнул, резко затягивая последний узел. — Ещё слишком рано ломаться. У него всё ещё оставался шанс выйти из этой сделки и сохранить свои силы. Нужно было лишь терпение. А терпения у Радиодемона было достаточно. Аластор достал сигарету, привычным движением зажав её между пальцами, а затем вынул из кармана изящную металлическую зажигалку с эмблемой казино Хаска. Гладкий корпус с аккуратной гравировкой блеснул в свете комнаты. Он щёлкнул крышкой, и маленькое пламя мягко осветило его лицо, отражаясь в глазах Радиодемона, прежде чем снова исчезнуть во тьме. Тень, закончившая зашивать порезы на его спине, медленно скользнула вперёд и мягко, сочувственно обняла своего хозяина сзади за плечи. Она ласково прижалась к его затылку, утыкаясь носом в родное плечо, безмолвно разделяя с ним эту тяжесть. — Винсент, — демон выдохнул имя своего человека вместе с дымом, — у меня большие надежды на тебя, mon chéri.

Чикаго. Воскресенье, 13:00.

Свет от панорамных окон заливал огромную залу ровным, холодным потоком. В этой полупустой комнате, выдержанной в белых и тёмно-синих тонах, не было ни уюта, ни жизни. На большом дизайнерском диване, который обычно выглядел как нетронутый элемент декора, сейчас пластом лежал Винсент. Он растянулся вдоль дорогой обивки, прижимая ко лбу пакет со льдом. Холод немного притуплял пульсирующую боль в висках и саднил свежие ссадины — последствия вчерашнего безумия. — Зачем… — уныло проныл он в пустоту, едва шевеля сухими губами. — Зачем, сука, немцы придумали пиво, блядь… Винсент зажмурился и накрыл глаза предплечьем свободной руки, спасаясь от яркого дневного света. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а чувство похмельной тошноты мешалось с мерзким, липким стыдом, который никуда не делся со вчерашнего вечера. Рядом, на журнальном столике, лежало плотное, дорогое письмо со штампом Первой пресвитерианской церкви Чикаго.

ОФИЦИАЛЬНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПАСТЫРСКОЕ СЛУЖЕНИЕ

Уважаемому Винсенту Уиттману Дорогой брат во Христе! Церковный совет и Консистория Первой пресвитерианской церкви Чикаго, после усердной молитвы и единогласного решения паствы, имеют великую честь и радость направить Вам официальный вызов на служение в качестве Старшего Пастора нашей общины. Мы глубоко чтим неоценимый многолетний вклад Вашего высокоуважаемого отца в духовное развитие нашего города. Будучи свидетелями Вашего собственного благочестия, острого ума и безупречной репутации, мы твёрдо верим, что Господь призвал именно Вас продолжить это святое дело и возглавить кафедру в этот важный для церкви час. Совет готов предоставить Вам полное пастырское содержание, включая обеспечение жильём при приходе и все необходимые ресурсы для Вашего служения. Мы с трепетом ожидаем Вашего ответа и молимся, чтобы Ваше сердце приняло это Божье призвание. «Пасите Божие стадо, какое у вас, надзирая за ним не принужденно, но добровольно и богоугодно...» (1 Пет. 5:2) Секретарь Церковного Совета, Преподобный Томас Э. Кларк