Осколки луны в алых лучах

Луна за окном была багровой — когда-то Шики читал, что даже во время затмения она продолжает отражать свет, а потому не пропадает из поля зрения полностью. В созерцании этого кровавого диска таилось что-то тягостное, то самое чувство безжалостного рока, которое, бывает, накатывает по вечерам тягучей неотвратимостью чего-то ужасного. Если подумать, в луне как явлении действительно было что-то роковое: в том, как она обманчиво исчезает с неба в новолуние, словно и не было еë вовсе, но, по прошествии времени, неизменно появляется вновь — сияющая, вечно юная. Как женщина, которую можно разрезать на части, утонув в еë крови, а потом встретить в сиянии дня, с беззаботной улыбкой на мягких губах, с диким, первобытным огоньком в алых насмешливых глазах — и, вопреки всякому здравому смыслу, быть скорее самому уничтоженным ей, чем наоборот. Может быть, затмение влияло на неë — обычно она не спала ночью так, как сейчас: безжизненно зарывшись лицом в подушку, с небрежно разметавшимися золотистыми волосами и сползшей наверх белой водолазкой, так что на фарфоровой коже, если приглядеться, был виден бледный шрам — один из тех, что он оставил на еë теле. Шики стоял, отвернувшись от кровати, но ему как будто уже не нужно было смотреть на Арквейд, чтобы видеть еë; присутствие этой женщины слишком осязаемо наполняло комнату. ...Нет, конечно, это было слишком самонадеянно — думать, будто он может хоть в чëм-то быть уверенным насчëт неë — предсказывать или контролировать. Арквейд подошла к нему внезапно и бесшумно, и Шики не смог удержаться от судорожного вздоха, когда она по-обезьяньи запрыгнула к нему на спину, обхватив тонкими руками плечи, скрестив ноги у него на поясе. — Интересно, если ты сейчас снимешь очки, получится ли у тебя видеть на ней линии? — еë задумчивый тон не вязался с тем, как она вела себя, — Было бы весело попробовать порезать луну на кусочки, ты никогда не думал об этом? — Я не буду этого делать, — почти огрызнулся он. — Почему? Это интересно. — Нет. — Да! Арквейд потянулась к его очкам, и Шики инстинктивно схватил еë за руки. Потеряв равновесие, она обвилась ногами вокруг его ног и увлекла назад. Не удержавшись, он упал вместе с ней, упал на неë спиной, и очки слетели у него с носа. Потолок подëрнулся дрожащими чëрными трещинами, наполнив глаза сверлящей болью, застыв в висках свинцовой, дурманящей тяжестью. Арквейд легко выскользнула из-под него, беззаботно смеясь. Шики потянулся было за очками, но прежде наткнулся взглядом на неë — и уже не смог отвести глаз. Длинная юбка задралась выше колен, и Арквейд сидела на полу, даже не думая поправлять еë, выставив свои белые тонкие ноги, запрокинув голову, отчего-то тяжело дыша — может быть, от смеха, а может, потому что не оправилась от ран. Кровавый отблеск луны играл на еë щеках, словно румянец; в этот миг она показалась ему очень живой. Она казалась живой, как никогда, но через всë еë тело проходили линии смерти — яркие, пульсирующие, манящие, как тогда, как в тот ужасный день, может, даже более яркие. Арквейд выглядела склеенной фарфоровой фигуркой, такой хрупкой, что ему вдруг захотелось плакать. Она медленно сфокусировала взгляд на нëм. Еë глаза сделались далëкими и чужими. — Я действительно слабею во время затмений. А ещë контролирую себя гораздо хуже, чем обычно, — прошептала она, навалившись на него, вдавив в пол своим всë ещë нечеловечески сильным телом, — Но, по крайней мере, я дала тебе возможность защитить себя. Прости, Шики. Прежде, чем впиться ему в шею, она оставила у него на коже холодный, едва ощутимый поцелуй.