Осколки луны в алых лучах

Хорнет благодарна жителям Звонвилля за колокол, который ей позволили занять — но спать всë равно предпочитает не в нëм, не на мягкой кровати под защитой медных покатых стен, а под открытым небом, так чтобы смотреть на луну, пока сон не возьмëт своë, отняв у неë зрение, но странным образом не сумев забрать вместе с ним способность видеть еë — белую и строгую, как маска матери, неприступную, как блеск отца, одинокую, как покинутое сияние забытого божества. Тогда ей кажется, что луна начинает петь — и этот звук не похож ни на одну из многих песен разношëрстных обитателей Фарлума. Она не уверена вообще, что это звук, что это что-то, способное быть описанным через понятийный аппарат созданий, наделëнных куда более простыми инструментами восприятия реальности, чем потомство Бледного существа, но знает точно — это пение. Это пение, в котором вдруг воскресает бесплотный голос города, где всегда идëт дождь, взмывая над его несуществующими шпилями призрачным хрустальным сопрано, вызывая из глубин ржавый звон скрещенных гвоздей, и вопли бездны, и пузырящееся бульканье заражëнного ихора, и трескучее шипение гордых злых богомолов — мелодию обречëнной войны. Оно окутывает еë, как самый прочный кокон, впивается в тело, пронизывает его насквозь, как жгучий заражëнный шëлк, и принцесса давно погибшего королевства знает: ей не выпутаться — до тех пор, пока луна поëт свою песню, она еë пленница и пленница этого города. Тогда заунывно и требовательно, словно почувствовав слабость в размякшей душе, начинает свою партию хищник-аккордеон. Он даëт ему напироваться вволю и лишь потом выходит, подавляя, уводя в благоговейное молчание своим торжественным и скорбным присутствием — высокий демон в чëрном плаще с красным подбоем. Он сидит спиной к Хорнет, ударяя длинными когтями по клавишам пианино, и она знает, что в глазах у него угли и горький пепел. Хорнет устраивается рядом, прильнув к иглончели, разрывая в кровь пальцы о струну, которую только что вытянула из собственного тела. Вместе они сплетают свою похоронную элегию; вздохи мëртвых любовников и врагов вторят ей из Сердца Кошмара. Крылья призрачной бабочки трепещут над их головами. ...Хорнет редко просыпается сама, оттого только, что отдохнувшее тело исчерпало потребность во сне. Обычно еë будят чьи-то шаги, или жадное дыхание, или открытое нападение, если противник оказывается достаточно искушëнным, чтобы подкрасться к охотнице в красном незамеченным. Это к лучшему: жизнь берëт своë — жизнь осязаемая, требующая действовать, а не изводить бессмертную душу нескончаемой тоской по тому что было, но уже никогда больше не будет вновь, что умерло и не воскреснет. Хорнет — живая. Она должна жить, а не выть и плакать, словно неупокоенный дух. И всë-таки Хорнет не спит в доме, как делают это все живые жуки. Ночи она проводит в лесах и полях, при свете луны, обескровленного Сердца Кошмара. Там она лежит в грязи, словно бездомная — мëртвая, но непогребëнная, — и Кошмар поëт ей свои губительные песни, а она беззвучно поëт и воет вместе с ним.