Осколки луны в алых лучах

Луна смотрит со святых небес Господа Саваофа — печальная, бездомная Астарта — и свет еë тускло подрагивает в тëмных буграх полустëртого лика языческого божка на серебряных тирских монетах, как дрожал он, словно от страха, в волнах Геннисаретского озера, когда Учитель шëл по ним, яко по суху, а буря внезапно рассеялась, будто и не было еë вовсе. Почему-то именно это поразило Иуду, именно эта внезапная тишина и трепещущий в ней свет, а вовсе не то, что маленький человек в пыльном хитоне и прохудившихся сандалиях на покрытых мозолями и ранами от бесконечных странствий ногах стоял над бездной, как победитель — над китами и левиафанами, и затонувшими кораблями, полными сокровищ и сухих костей, попирая ногами извивающуюся, беснующуюся пропасть, держа на своих плечах тëмную пучину небес, где боязливые херувимы и серафимы теснились вперемешку с бессильными кумирами римлян. Иуда помнит его глаза — два огромных блестящих моря. Они были простыми и бесхитростными, как у телëнка, и страшными, как падающая звезда; это были нечеловеческие глаза, две бездны, взявшие в плен и раздвоившие бессильную одинокую луну, а вместе с нею и весь мир — а потом, после всего, что произошло, это был всë тот же невысокий человек в старой и грубой плотницкой одежде, который ел с ними жареную рыбу, и медленно жевал еë, чтобы случайно не напороться на кость, а после, когда, несмотря на его осторожность, одна тонкая и острая косточка, вонзилась, очевидно, в десну, причинив сильную боль, сморщил вдруг лицо, так что даже на глазах у него выступили слëзы, и не помогли ему все эти сонмы удивительных существ, что толпились в бездонной пропасти его зрачка. Он, Иуда, бросил его на весы и оценил в тридцать серебряных тетрадрахм — и пыльный поношенный хитон, и сандалии, и грубые, пропахшие рыбой и извëсткой пальцы, и бездну с херувимами и серафимами. Почему-то Иуда остался жив, и это было удивительно — как если бы он в бурю шëл по бушующим волнам моря, словно это песок. Он оторвался от монет и обратил взгляд ввысь, где в жарком небе устало светила неровная, обрезанная с одного бока луна. Она показалась ему стеклянной и закоптившейся. — Ты очень глупа, луна, — сказал вдруг Иуда, отчего-то вслух, засмеявшись душащим, не приносящим радости смехом, — Ты стара и невероятно глупа. Он не почувствовал землетрясения и не видел, как разорвалась надвое завеса в храме, хотя слышал от других, что всë это произошло. Иуда спал в это время, он проспал и шестой час, и девятый, и ещë несколько страж проспал, как мертвец, а когда, наконец, пришёл к первосвященникам, то завеса была на месте — даже если она и правда разодралась, еë должно быть, уже заменили. Молния не поразила Иуду и огонь с небес не испепелил его, но, когда он бросил наземь серебряных монеты и те со звоном разлетелись в разные стороны по мраморному полу Иродова храма, ему показалось, будто раскололись, рассыпались в мелкую стеклянную крошку обветшавшие враз небеса и земля.