Осколки луны в алых лучах

Микелла всегда отличал еë среди прочих своих последователей — вернее нет, не отличал, едва ли это было правильным словом, ибо Незапятнанный чуждался всякой пристрастности и перед ним — сверкающим, безмятежным ребëнком-мудрецом — все всегда оказывались равны. Но он находил удовольствие в том, чтобы быть с ней наедине — Леда определëнно чувствовала это, — иначе почему он позволял бы ей идти за ним повсюду, туда даже, куда больше никто, кроме него, не шëл? Микелла как будто не замечал еë — и это льстило Леде: не замечают того, что естественно. Возможно, именно присутствие рядом могучей женщины-воина, такой непохожей на него, было естественным для Микеллы, и это радовало Леду: она никогда не могла похвастаться мягкостью, но силы ей было не занимать, и странным образом эта сила — скорее, пожалуй, жестокость — давали ей возможность созерцать глубину его милосердия, зачаровывая, как звуки свирели на которой он так любил играть, когда был один. Полубог стоял на поляне, залитой печальным ночным светом, выводя пленительную мелодию и не отводя лица от полной луны; Микелла играл так старательно, как будто чем-то согрешил против неë, а теперь пытался этими нежными звуками загладить свою вину. Тогда Леда заметила ещë кое-что. — Ты отбрасываешь тени, — сказала она удивлëнно и горестно, — Две, крест накрест. Тогда Микелла заметил Леду. Он посмотрел на неë беспомощно и виновато, так что она поняла вдруг, что мягкость его есть слабость, которую она всю жизнь так презирала — а ещë поняла, что теперь уже нет на земле силы, способной разделить их с Микеллой, ибо чëрствое еë сердце, переполнившись внезапной жалостью к недостойному, оказалось навеки в плену у него.