Осколки луны в алых лучах

Луна висела против главных врат Храма Рюдо, большая и царственная, в золотистом тумане — но, несмотря на это, тусклая и похожая на бумагу. Она была ей госпожой — Геката пресветлая, владычица перекрëстков, — но Медея не узнавала еë. Лик луны казался чужим и холодным, и немым, как будто не ответит она никогда и не сможет ответить на еë воззвания, не призрит на воскурения, не внемлет зловещим гимнам и заклятиям, хотя кому как не ей, колхидской царевне, колдунье и внучке Солнца, иметь дерзновение к царице ночи. Богиня не гневалась на неë — Медея знала, как гневаются боги и могла бы это стерпеть. Нет, хуже: она молчала, как мëртвая. — Ассасин, — негромко позвала она. Слуга не ответил; он слишком привык, что Медея обращается к нему только затем, чтобы отчитать за что-нибудь — а чаще ни за что в особенности. — Ассасин, — она встала с ним рядом и заставила свой голос звучать мягче, — Ты стоишь здесь дни и ночи напролëт... Скажи, ты не замечал, что с луной что-то не так?.. — Я не знаю, всë ли в порядке с этой луной, но у меня во сне она выглядела гораздо лучше. — Глупости какие, — обычное раздражение, которое всегда накатывало на неë, когда она разговаривала с этим духом, охватило Медею, — Разве ты когда-нибудь спишь? — Я спал прежде, чем ты вызвала меня из небытия и поставила сторожить эти ворота. — Какой же это был сон? Тебя просто не было, вот и всë. — И тем не менее тогда я видел сны, — спокойно сказал самурай, — Когда тебе снятся сны, разве это не значит, что ты спишь? — Ну и что же тебе снилось? — с недоверием спросила она. — Кроме луны — только ворота храма и строптивая женщина, которая не верила, будто во сне луна может быть красивее, чем наяву. Медея побагровела под капюшоном и сжала кулаки. — Да ты глумишься надо мной! Клянусь Зевсом, я не хотела этого, но ты поплатишься. Она умела и любила калечить. Драть за за волосы, выкручивать руки, выворачивать кости, ломать рëбра — Ассасин сносил всë это беспрекословно, как кукла. Дав волю злобе, она, измождëнная своим же гневом, склонилась над ним, лежащим в луже собственной крови. — Доволен теперь? Ну, чего молчишь? Ассасин смотрел мимо неë на мëртвую золотистую луну, луну из тонкой старой бумаги. Несмотря на раны, грудь его заходила от смеха. — Отчего же мне быть довольным, — с трудом вымолвил он, — ведь я так до сих пор и не проснулся.