Осколки луны в алых лучах

Это был он, лунный свет, просочившийся вместе с тëплым ночным ветром сквозь плотные шторы, который разбудил еë — и его, так что посыпались прахом все усилия, тяжëлая старинная кровать, с таким трудом придвинутая к двери, чтобы никто не открыл еë снаружи, и — гораздо важнее — сама она не смогла своим слабеющими день ото дня руками открыть изнутри. Как глупо. Еë тело — лëгкое девичье тело, изуродованное добровольным голодом — налилось древней нечеловечьей силой, так что разлетелись на кусочки стол, и стул со сложенной на него одеждой, и узкая кровать, и вся еë маленькая, уютная, милая жизнь разлетелась мелкими щербатыми щепками, чтобы теперь бессильно царапать занозами еë кожу, раны на которой затягивались мгновенно, как сходится обратно вода над брошенным камнем; последней, испустив истерический стеклянный визг, треснула ваза с почерневшей, свернувшейся веткой сирени, и она, не находя выхода своей ярости, начала топтать разбитый фарфор, танцуя в темноте на осколках и засохших цветах. Они сами приходят на шум, эти, в общем-то, добрые люди, еë мама и папа, слишком слабые для того, чтобы замечать, что с их дочерью уже давно что-то было очень не так. Она улыбается непривычной, чужой улыбкой и медлит — совсем недолго, какие-то доли мгновения, но этого достаточно, чтобы в их глазах отразился первобытный ужас. Она жадно вгрызается в горло отца, глотая тëплую, родную кровь вместе с ошмëтками кожи и мяса, рвëт сделавшимися вдруг такими острыми зубами плоть матери, раскидывая по комнате горячие внутренности. Кровь проникает в горло искрящимся живоносным пламенем, но ей всë мало, мало: она втирает еë в грудь, брызгает на стены, зачëрпывает ладонями из луж, в которые натекла она из вскрытых жил. Дикая, искрящаяся сила, пробуждëнная кровью, жаждет выхода, и она ломает в мелкую труху кости, двумя ударами кулака раскалывает черепа, размазывает органы в хлюпающую кашу. Она срывает с себя одежду, пропитанную старым потом и новой кровью, валится навзничь в горячее влажное месиво, ласкает себя склизкими чëрными пальцами, изгибая спину от наслаждения, облизывает их и вытягивает ладонь перед собой, словно пытаясь поймать синеватый луч, что продолжает светить сквозь шторы. Поднявшись рывком, она подходит к окну, шатаясь, словно пьяная, и срывает их вместе с перекладиной, злобно, как последнюю завесу, что отделяет еë от того, чтобы слиться со своим новым желанным «я», бесстыдно выставляя напоказ луне своë новое кровавое тело. Призрачный свет наполняет комнату, и вместе с ним внутрь врываются лохматые тени, еë тени, мельтешащее дрожание на стенах. Обернувшись на движение, она улавливает в зеркале то, что должно быть ей — костлявую фигуру со спутанными всклокоченными волосами и диким сверканием глаз; зеркало разбивается в дребезги и она даже не пытается вынуть из руки осколки, которые вгрызлись в неë, пустив по пальцам тëмные ручейки крови. Тогда Элесия заплакала и тихие, обиженные слëзы обожгли ей щëки. Она хотела кричать, но вместо этого еë гортанью засмеялся Михаэль Роа Вальдамион.