Осколки луны в алых лучах

Он не помнит, когда последний раз видел луну — да и не нужна ему никакая луна, пропади она пропадом там, в своëм пустом небе над каменными сводами Латрийской тюрьмы! Его господин дал ему новую луну, чудесную маленькую зеленоватую луну, что лежит на полу, как ручная, и всегда светит в зловонном мраке застенков так ровно; круглую, не отмеряющую никакого времени — разве есть тут какое-то время? — не исчезающую в новолуние, не терпящую ущерба с каждой новой ночью — волшебную, вечную и неизменную луну дал ему его господин, старый король в жëлтом. Он глядит на неë каждое мгновение, не отводя глаз и видит там, как в яйце, королеву, висящую на воздусях — тонкую, белую, мудрую, светлую, совсем как луна, как бессмертное божество ночи. Он служит ей лучше, чем все эти дураки, которые валяются, запрокинув головы и вскидывая руки, на полу часовни; они не знают еë, а он знает, видит еë, каждую косточку, каждое сочленение сухожилий, все переплетения вен, где под безупречной кожей не струится кровь, а застыл неподвижный зеленоватый свет — и глаза свои, своë зрение, которым созерцает еë, он непрестанно кладëт ей на призрачный алтарь. Он оскверняет еë лучше, чем тупоголовые богоборцы, что секут прекрасное тело мечами, разрубая на части в тщетной надежде освободить Башню от демона-самозванца. О, им и не снилось это тонкое святотатство, когда он — он, человек в грязных обносках, со скверными устами и гноящимися очами — тянется своими нечистыми крючковатыми пальцами к зеленоватому сгустку света, когда лепит еë тело заново — он, ничтожный, своими руками лепит божество! — и ледяное свечение демонической луны переполняет его. Он не позволит ей умереть — нет никогда, никогда и ни за что не позволит он ей умереть! — и тем не менее всякий раз с жадностью ждëт, когда кто-нибудь убьëт еë вновь.