Запомнить тебя

Чанбин ненавидел школьный спортзал. Не за запах пота и резинового покрытия — к этому он привык за три года. Не за дурацкие полосатые майки, которые выдавали на физру, — они хотя бы были чистыми. Он ненавидел спортзал за акустику. Каждый удар мяча об пол отдавался в груди глухим, тоскливым эхом, будто кто-то колотил в дно пустой бочки. А если сверху ещё и тренер орал — голос множился, дробился о стены и влетал в уши с четырёх сторон сразу. Чанбин сидел на скамье у окна, поджав ногу под себя. Сегодня он не играл — подвернул лодыжку на прошлой тренировке, и тренер махнул рукой: «Сиди, не мешай». Бинтованная щиколотка туго пульсировала, но Чанбин почти не обращал на неё внимания. Его взгляд был прикован к противоположному концу зала. Там, у самой стены, между рядами сложенных матов, стоял Хёнджин. В руках — планшет, который он вечно таскал с собой, и графитовый карандаш, зажатый между пальцами. Хёнджин не смотрел на игру. Он смотрел на Чанбина. И улыбался. Не открыто, не насмешливо — так улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты. Уголки губ чуть приподняты, взгляд из-под ресниц, лёгкий наклон головы. Будто говорил: «Ну что, поймал». Чанбин отвёл глаза. Сердце стукнуло раз, другой — и сбилось с ритма, как плохо настроенный метроном. Хёнджин был странным. Все в школе знали, что он рисует. Не просто на уроках, когда скучно, — он рисовал всегда. На полях тетрадей, на салфетках в столовой, даже на собственных ладонях, когда под рукой не было бумаги. Учителя давно махнули рукой: оценки у Хёнджина были ровно такие, чтобы его не выгнали, и этого хватало. Он ходил по коридорам с этим своим планшетом, как с щитом, и редко с кем разговаривал. Но Чанбин знал: Хёнджин смотрит на него. И не просто смотрит. Он рисовал его. Чанбин впервые заметил это месяц назад, когда случайно заглянул в планшет на перемене. Хёнджин стоял у окна, Чанбин проходил мимо и увидел — на экране был он. Его собственный профиль, его плечи, наклон головы. Сделанно так точно, так бережно, будто Хёнджин не рисовал, а лепил из света и тени. «Зачем ты это делаешь?» — спросил тогда Чанбин. Хёнджин поднял глаза. Спокойно, без смущения, и сказал: «Потому что ты красивый». И ушёл. Чанбин стоял посреди коридора с открытым ртом и чувствовал, как уши заливает жаром. С тех пор он избегал Хёнджина. Нет, не потому что боялся или презирал. Просто не знал, что с этим делать. Как разговаривать с человеком, который смотрит на тебя так, будто видит под кожей мышцы и кости, а под ними — что-то ещё, чего ты сам не замечал. Сейчас Хёнджин сидел на матах и рисовал. Чанбин снова посмотрел на него — украдкой, через плечо. Хёнджин не поднял головы. Он водил карандашом по экрану, иногда останавливался, щурился, чуть склонял голову набок. Пряди тёмных волос падали на глаза, он сдувал их, не отрываясь от рисунка. «Рисует меня», — понял Чанбин. В груди что-то качнулось — не больно, скорее щекотно, как будто внутри расправила крылья бабочка, которую он пытался там запереть. Он встал. Лодыжка противно стрельнула, но он сделал вид, что не заметил. Шаг, другой — он пересёк зал, обходя игру. Никто не обратил внимания: мяч летал, тренер свистел, мальчишки орали и толкались. Чанбин опустился на маты рядом с Хёнджином. Тот даже не вздрогнул. Только поднял взгляд — медленно, лениво, как кот, которого потревожили на солнце. — Ты снова меня рисуешь? — спросил Чанбин. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Хёнджин повернул планшет. Чанбин увидел: да, это был он. Сидит на скамье у окна, нога поджата, голова опущена, свет падает на плечи — Чанбин даже не знал, что он так выглядит со стороны. Будто не он, а кто-то другой. Кто-то более хрупкий, более задумчивый. — Почему ты всегда сидишь один? — вдруг спросил Хёнджин. Он не смотрел на Чанбина — разглядывал рисунок, чуть касаясь пальцем экрана, будто поправлял невидимую линию. — Не всегда. — Почти всегда. — Хёнджин усмехнулся одними уголками губ. — Я наблюдаю. Чанбин сглотнул. В горле пересохло, как после долгого бега. — Ты много за мной наблюдаешь? — Достаточно, чтобы знать, когда ты врёшь. — Хёнджин наконец поднял глаза. Взгляд был тёплым, спокойным, без тени вызова. — Сейчас ты врёшь, что не знаешь, зачем я это делаю. Чанбин замолчал. Мяч ударился об пол где-то рядом — бах, эхо разлетелось по залу, и Чанбин вздрогнул, сам не зная почему. — Я не вру, — сказал он тихо. — Тогда спроси. Повисла пауза. Чанбин смотрел на пальцы Хёнджина — длинные, тонкие, с тёмными прожилками графита на подушечках. Смотрел, как тот медленно, почти невесомо касается экрана, будто гладит тот самый рисунок, будто гладит его. — Зачем ты меня рисуешь? — спросил Чанбин. И голос дрогнул — только чуть-чуть, на последнем слоге. Хёнджин посмотрел на него в упор. Молчал несколько секунд — целую вечность. А потом наклонился ближе, совсем близко, так что Чанбин почувствовал запах бумаги и чёрного чая, который Хёнджин вечно пил из своей кружки. — Чтобы запомнить тебя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Потому что ты уйдёшь, а я не хочу забыть, как ты падаешь на скамью, когда думаешь, что никто не видит. Как отводишь взгляд, когда кто-то смотрит слишком долго. — Его пальцы на мгновение коснулись запястья Чанбина — едва ощутимо, как дуновение ветра. — Ты пахнешь дождём, даже когда сухо. Знаешь об этом? Чанбин не дышал. В зале орали, мяч стучал, тренер свистел — всё это шло где-то далеко, как звуки из другого мира. А здесь, на матах, в этой маленькой капле тишины, Хёнджин смотрел на него, и Чанбин чувствовал, что его раздевают. Не в прямом смысле — нет. Но снимают все слои: натянутую улыбку, плотно застёгнутую куртку, стену, которую он строил три года. Хёнджин смотрел, и стена осыпалась. — Я не уйду, — выдохнул Чанбин. — Уйдёшь. — Хёнджин улыбнулся, и в улыбке была странная грусть. — Все уходят. Но я успею тебя запомнить. Он отодвинулся. Положил планшет на колени, взял карандаш и снова начал водить по экрану — спокойно, будто ничего не случилось. Будто не касался запястья Чанбина, будто не говорил о запахе дождя и уходе. А Чанбин сидел рядом, смотрел на его склонённую голову, на тени под скулами, на пальцы с графитом, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, опасное, незнакомое. Он знал, что это начинается, но не знал, как это называется. Или знал, но боялся сказать. В конце тренировки, когда все начали расходиться, Хёнджин поднялся, сунул планшет под мышку и пошёл к выходу. У самой двери он обернулся. — Завтра я буду рисовать тебя у окна на третьем этаже, — сказал он. — Если хочешь, приходи. Не хочешь — я всё равно нарисую по памяти. Дверь закрылась. В зале остался только запах пота, резины и почему-то — чёрный чай. Чанбин стоял посреди пустого зала и смотрел на закрытую дверь. Лодыжка болела, сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что завтра, как последний дурак, придёт к окну на третьем этаже. Он придёт, потому что ему нужно было знать, что будет дальше. Потому что, когда Хёнджин смотрел на него, мир переставал быть серым, плоским, понятным. Потому что Хёнджин видел его — настоящего, того, кого Чанбин прятал даже от себя. Он шёл по коридору, прихрамывая, и думал только об одном: «Ну и что мне теперь с этим делать?» Ответа не было. Только стук каблуков по плитке, где-то впереди, — Хёнджин уже ушёл. И запах чая, оставшийся на матах, почти незаметный, едва уловимый. Но Чанбин его чувствовал. До самого дома.