Запомнить тебя

На третий этаж он поднимался медленно — не потому что лодыжка ныла, а потому что каждая ступенька отдавалась в груди глухим стуком. Чанбин ненавидел это чувство: когда в горле сухо, ладони влажные, а колени будто налиты свинцом. Он шёл по коридору, считая плитки на полу, и старался не думать о том, что сейчас увидит. Окно в конце коридора было распахнуто. Ветер шевелил занавески — дешёвый тюль, выцветший до бежевого, — и они вздымались, как паруса. Хёнджин сидел на подоконнике, поджав одну ногу, вторая болталась внизу, задевая стену носком кеда. Планшет лежал на коленях, но карандаш застыл в пальцах. Он смотрел в окно, на серое небо, и не обернулся, когда шаги Чанбина стихли рядом. — Ты пришёл, — сказал Хёнджин без удивления. Голос был тихим, почти растворённым в шуме ветра. Чанбин не ответил. Просто перешагнул через подоконник и сел рядом, оставив между ними полруки. Подоконник оказался тёплым от солнца, которое всё-таки пробивалось сквозь облака. — Откуда ты знал, что я приду? Хёнджин наконец повернул голову. Улыбнулся — не той, насмешливой улыбкой из спортзала, а другой: мягкой, почти застенчивой. — Не знал. Но надеялся. От его слов по позвоночнику пробежала волна — не холодок, нет, что-то другое, тёплое, разливающееся под кожей. Чанбин отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает облака. Снизу доносился гул машин, где-то кричали дети на переменке, но здесь, на третьем этаже, было тихо, будто воздух загустел, не желая пропускать звуки. — Ты всегда сидишь здесь? — спросил Чанбин, чтобы сказать хоть что-то. — Не всегда. Только когда хочу побыть один. — А сейчас? Хёнджин чуть наклонил голову, разглядывая его: — Сейчас я не один. Он снова взял карандаш и начал водить по экрану. Быстро, уверенно, будто не рисовал, а вспоминал. Чанбин покосился на планшет, но увидел только смутные линии — Хёнджин прикрывал экран плечом, не давая заглянуть. — Не покажешь? — спросил Чанбин. — Когда закончу. — А когда закончишь? — Когда перестанешь смотреть так, будто боишься, что я нарисую тебя голым. Чанбин поперхнулся воздухом. Хёнджин засмеялся — тихо, беззлобно, и смех был лёгким, как этот ветер. Чанбин почувствовал, как уши наливаются жаром, но рассердиться не смог. — Я не боюсь, — сказал он, глядя в стену. — Просто не привык, что на меня смотрят. — Странно, — протянул Хёнджин. — Ты же спортсмен. Тебя все смотрят. — Смотрят на игру. На движение. А не на… — он замялся, подбирая слово, — на лицо. Хёнджин молчал несколько секунд, и Чанбин чувствовал этот взгляд на своей щеке — тяжёлый, изучающий, но не колючий. Как солнечный луч, который лежит на коже и понемногу греет. — А я не смотрю на игру, — сказал Хёнджин. — Я смотрю на то, как ты падаешь на скамью и прикрываешь глаза. Как сжимаешь челюсть, когда злишься. Как касаешься бинтов, будто проверяешь, на месте ли они. Чанбин повернулся к нему. Сердце билось где-то в ушах. — Ты слишком много замечаешь. — Мне нравится замечать тебя. Просто. Без тени смущения. Хёнджин смотрел ему в глаза, и в этом взгляде не было игры — только спокойная, ровная искренность, от которой Чанбину хотелось одновременно провалиться сквозь пол и остаться навсегда. Он перевёл дыхание. — Можно я посмотрю, что ты рисуешь? Хёнджин помедлил, потом развернул планшет. Чанбин увидел себя. Но не таким, каким привык видеть в зеркале. Совсем другим: он сидел на подоконнике, но голова была повёрнута в профиль, и свет падал сбоку, очерчивая скулы и подбородок так резко, будто его вырезали из бумаги. На рисунке не было глаз — только линия бровей, ресницы и тень, падающая на щёку. Но почему-то это казалось не незаконченным, а намеренным. — Почему нет глаз? — спросил Чанбин. — Потому что ты их прячешь. — Хёнджин легко коснулся пальцем экрана. — Ты всегда смотришь вниз или в сторону. Я пока не знаю, какой у тебя взгляд, когда ты смотришь на меня в ответ. Я рисую то, что вижу. Остальное додумаю позже. Чанбин поднял глаза. Встретился с Хёнджином взглядом — впервые за всё время так прямо, без попытки отвернуться. Он смотрел в тёплые карие глаза, в которых отражалось мутное небо, и чувствовал, как между ними что-то щёлкает, встаёт на место, будто пазл нашёл недостающий кусок. — Смотри, — сказал Чанбин тихо. — Я смотрю на тебя. Хёнджин замер. Карандаш остановился на полпути. Он смотрел в ответ, и Чанбин видел, как зрачки Хёнджина чуть расширились, как на губах дрогнула улыбка — не насмешливая, не застенчивая, а счастливая. — Так и буду рисовать, — сказал Хёнджин почти шёпотом. — Если ты не против, чтобы я смотрел так долго. — Не против. Сказал — и сам удивился, как легко это вылетело. Как будто всю жизнь ждал, чтобы кто-то попросил разрешения смотреть на него. Они сидели молча. Хёнджин рисовал, иногда поглядывая на Чанбина, а Чанбин смотрел в окно и чувствовал на себе чужое внимание — не обжигающее, а согревающее. Где-то там, внизу, шумел город, но здесь было только дыхание ветра, шелест тюля и сухой звук карандаша по стеклу. Через полчаса Хёнджин отложил планшет и потянулся, хрустнув плечами. — Готово. Чанбин взял планшет осторожно, будто боялся разбить. На экране был он — смотрящий прямо, с чуть приоткрытыми губами, со светом в глазах, которого Чанбин у себя не замечал. Казалось, что рисунок говорит: «Я здесь. Я вижу тебя. Я не уйду». — Это я? — спросил он тихо. — Ты. — Я не знал, что так выгляжу. — Ты так выглядишь, когда на тебя смотрят, — сказал Хёнджин. — Просто раньше никто не смотрел по-настоящему. Чанбин вернул планшет. Пальцы на мгновение задержались на экране, и Хёнджин накрыл его ладонь своей. Кожа оказалась прохладной, с лёгкой шероховатостью графита. Чанбин не отдёрнул руку. — Завтра ты тоже будешь здесь? — спросил он. Хёнджин наклонил голову: — Буду. Если ты придёшь. — Я приду. — Тогда я нарисую тебя ещё раз. Чтобы запомнить, какой ты, когда смотришь в ответ. Чанбин кивнул, не говоря ни слова. Внутри распускалось что-то большое, тёплое, незнакомое — оно заполняло грудную клетку, поднималось к горлу, и он не знал, как его назвать. Может, надеждой. Может, чем-то более простым и страшным. Он слез с подоконника и пошёл к выходу. У двери обернулся. Хёнджин всё так же сидел на подоконнике, держа планшет на коленях, и улыбался — спокойно, без тени грусти. Ветер шевелил его волосы, занавески вздымались за спиной, и он казался частью этого окна, этого света, этого воздуха. — До завтра, — сказал Чанбин. — До завтра. И когда Чанбин спускался по лестнице, он понял: он уже ждал завтрашнего дня так сильно, как не ждал ничего в своей жизни. И это было и страшно, и правильно.