Запомнить тебя

Дождь начался внезапно. Чанбин стоял под козырьком школьного крыльца и смотрел, как вода заливает асфальт, превращая лужи в маленькие зеркала. Он не взял зонт — утром небо было чистым, и мать крикнула ему вслед: "Не забудь куртку!" — но куртка была тонкой, а до дома двадцать минут пешком, и перспектива промокнуть до нитки не радовала. Он ждал. Дождь не думал стихать. Плечо коснулось чужое, и Чанбин вздрогнул — не ожидал, что кто-то подойдёт так близко. Рядом стоял Хёнджин. За спиной — рюкзак, на голове капюшон, из-под которого торчали мокрые пряди. Он смотрел на дождь спокойно, как на что-то привычное. — Ты без зонта, — сказал он не вопросом. — Видно. Хёнджин чуть приподнял бровь: — Я могу проводить тебя под своим. Он снял рюкзак, достал большой чёрный зонт. Раскрыл — с мягким хлопком, похожим на выдох. Чанбин посмотрел на него, потом на дождь, потом снова на Хёнджина. — Хочешь промокнуть вместе со мной? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Хочу идти с тобой. Просто. Без объяснений. Чанбин шагнул под зонт, и плечо Хёнджина оказалось совсем близко. Запах чёрного чая смешался с влажной тканью и чем-то ещё — чистым, напоминающим бумагу. Они пошли по мокрому асфальту, и зонт накрывал их обоих, но капли всё равно падали на плечи Чанбина — зонт был смещён в сторону Хёнджина. — Ты же сам мокнешь, — заметил Чанбин. — Неважно. — Важно. Чанбин взял руку Хёнджина, держащую зонт, и подвинул её так, чтобы накрывало обоих. Пальцы Хёнджина были холодными, и Чанбин не убрал ладонь сразу — задержался, чувствуя, как под кожей пульсирует чужая кровь. — Вот так, — сказал он. — Не надо жертвовать собой из-за меня. Хёнджин посмотрел на него — долго, чуть удивлённо. А потом улыбнулся, и улыбка была не насмешливой, не грустной, а тёплой, как сухой хлеб. — Ты тоже заботишься, — заметил он. — Раньше ты отводил руку, когда я касался. Чанбин отвернулся. Уши горели. — Я не отводил. Я просто… не знал, что делать. — А сейчас знаешь? Чанбин не ответил. Он смотрел на мокрые тротуары, на машины, разбрызгивающие воду, на отражения фонарей в лужах — на что угодно, только не на Хёнджина. Но плечо продолжало касаться плеча, и тепло чужого тела пробивалось сквозь мокрую куртку. Они дошли до подъезда Чанбина. Старый, панельный, с облупившейся краской на стенах. Чанбин остановился, не решаясь войти. — Спасибо, — сказал он. Хёнджин сложил зонт, стряхнул воду. Его волосы намокли, на ресницах висели капли, но он улыбался — спокойно, как всегда. — Завтра я буду в библиотеке, — сказал он. — Если хочешь, приходи. Там сухо. — А если не захочу? Хёнджин пожал плечами: — Тогда я буду рисовать тебя по памяти. Как всегда. Он ушёл, не оборачиваясь. Чанбин стоял под козырьком и смотрел на его спину, на мокрую куртку, на капли, летящие с зонта, — и чувствовал, как в груди что-то сжимается и разжимается в такт шагам Хёнджина. Он понял, что не хочет, чтобы Хёнджин рисовал его по памяти. Он хотел быть рядом. Живым. Настоящим. На следующий день в библиотеке пахло пылью и старыми книгами. Чанбин никогда сюда не заходил — читал только то, что задавали, и то по диагонали. Но сегодня он сидел за дальним столом у окна, сжимая в руках учебник по литературе, который даже не раскрыл. Хёнджин пришёл через десять минут. Без рюкзака — только планшет под мышкой и две кружки в руках. Одну он поставил перед Чанбином. — Чай, — сказал он. — С мёдом. Ты вчера замёрз. Чанбин взял кружку. Стекло было горячим, почти обжигающим, но он не отпускал — впитывал тепло пальцами. — Откуда ты знаешь, что я люблю мёд? — Я не знаю. Но моя бабушка всегда давала мне чай с мёдом, когда я мёрз. И мне становилось лучше. Хёнджин сел напротив, положил планшет на стол. Чанбин смотрел, как он открывает программу, как берёт стилус, как проводит первую линию — всё так же спокойно, будто между ними не было вчерашнего дождя и касаний. — Ты не спросишь, зачем я пришёл? — сказал Чанбин. — Не хочу давить. — Может, я просто хочу быть с тобой. Слова вылетели раньше, чем Чанбин успел их обдумать. Он замер, глядя на Хёнджина, и почувствовал, как лицо заливает жаром. Хёнджин поднял голову. Смотрел долго, изучающе, и в глазах его не было удивления — только что-то тёплое и глубокое. — Ты серьёзно? — спросил он тихо. Чанбин кивнул, не доверяя голосу. Хёнджин отложил стилус. Оперся локтями о стол и наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними. Чанбин видел каждую ресницу, каждую тень на его лице, и сердце билось так сильно, что казалось — слышно всей библиотеке. — Я хочу тебя рисовать, — сказал Хёнджин. — Не потому что ты красивый. Хотя ты красивый. А потому что когда я рисую тебя, я чувствую, что ты рядом. Что ты настоящий. Что ты не уйдёшь, пока я не закончу. Чанбин сглотнул. Чай остывал в кружке, пар растворялся в воздухе, и всё вокруг — книги, столы, полки — будто отодвинулось, оставляя только их двоих. — А если я уйду? — спросил он. — Тогда я запомню тебя. Но я не хочу запоминать. Я хочу, чтобы ты остался. Вот так. Без игры. Без защиты. Хёнджин смотрел на него открыто, и Чанбин видел в этом взгляде что-то хрупкое — то, что Хёнджин прятал за насмешкой и спокойствием. Чанбин понял: Хёнджин боится. Боится, что Чанбин исчезнет, как исчезали другие. — Я не уйду, — сказал Чанбин. — Я здесь. Он протянул руку через стол. Коснулся пальцев Хёнджина — прохладных, с тёмными прожилками графита. Хёнджин перевернул ладонь и переплёл их пальцы. Чанбин почувствовал, как чужое дыхание сбивается, как дрожит чужое запястье под его ладонью. — Ты боишься, — сказал Чанбин. — Да, — выдохнул Хёнджин. — Я боюсь, что проснусь, и тебя не будет. — Я здесь. Чанбин сжал его руку сильнее, чувствуя, как тёплый пульс отдаётся в собственных пальцах. Хёнджин поднял глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, а только собравшиеся на нижних веках, дрожащие, как капли дождя на ресницах. Чанбин встал. Обогнул стол. Опустился на корточки рядом со стулом Хёнджина, оказавшись ниже, глядя снизу вверх. Так Хёнджин смотрел на него все эти месяцы — снизу, с матов, с подоконника. А теперь Чанбин смотрел на него снизу, впервые чувствуя, каково это — быть тем, кто поднимает взгляд. — Я здесь, — повторил он. — Я не уйду. Ты не будешь меня запоминать по памяти. Ты будешь рисовать меня с натуры, пока я жив. Хёнджин усмехнулся — сквозь слёзы, сквозь дрожь. — Это долгая история, — сказал он хрипло. — У нас много времени. Чанбин поднялся. И, не думая, наклонился, коснувшись губами виска Хёнджина — сухого, горячего, пахнущего чаем. Поцелуй длился секунду, не больше. Но когда Чанбин отстранился, Хёнджин смотрел на него так, будто впервые увидел. — Ты поцеловал меня, — сказал он шёпотом. — В висок. — Всё равно. Хёнджин потянулся, беря лицо Чанбина в ладони — бережно, будто держал хрупкую вещь. И поцеловал его. В губы. Мягко, несмело, но Чанбин чувствовал, как дрожит этот поцелуй, как в нём заперто всё то, что Хёнджин не мог сказать словами. Чанбин ответил. Не разрывая. Не спеша. Он целовал Хёнджина так, будто учился этому всю жизнь, и в груди разрасталось что-то огромное, невыносимо тёплое, переполняющее до краёв. Когда они отстранились, в библиотеке было тихо. Только тикали часы на стене и где-то далеко шуршала книга — кто-то читал, не замечая их. — Я не хочу, чтобы ты запоминал меня, — сказал Чанбин, касаясь лбом лба Хёнджина. — Я хочу, чтобы ты был со мной. Сейчас. И завтра. И послезавтра. Хёнджин закрыл глаза: — Это очень много. — Знаю. Но я не боюсь. Хёнджин открыл глаза. Посмотрел на него прямо, без защиты, без улыбки. И в этом взгляде была вся правда: он боялся, но он был здесь. С Чанбином. И не собирался уходить. — Тогда я останусь, — сказал он. И улыбнулся — впервые по-настоящему, без тени грусти. Чанбин смотрел на него и знал: это только начало. Но то, что они нашли друг друга, уже было самым важным. Всё остальное — просто время.