Запомнить тебя

Тренировка закончилась, а воздух в спортзале всё ещё стоял плотный, тяжёлый, пропитанный чужими телами. Чанбин сидел на скамье, стянул мокрую майку через голову и вытер лицо полотенцем. Ткань пахла потом и дешёвым порошком — тот самый запах, который он ненавидел ещё больше, чем гулкий стук мяча. Джисон плюхнулся рядом, толкнул плечом: — Ты сегодня странный. Пять раз мяч мимо кольца, и это ты, который всегда попадает. Чанбин не поднял головы. Смотрел на свои колени — влажные, блестящие, с капельками пота, стекающими по икрам. — Устал, — бросил он. Минхо подошёл сзади, бесшумно, как всегда. Склонился, заглянул в лицо Чанбина с лёгкой усмешкой: — Или думал о ком-то. У тебя взгляд отсутствующий, как у кота, который смотрит в стену. Чанбин дёрнул плечом: — Отвалите. — Обиделся, — протянул Джисон. — Влюбился, что ли? Признавайся. Чанбин не ответил. Встал, бросил полотенце на скамью и пошёл в душ, чувствуя на спине чужие взгляды. Под горячей водой он стоял долго, закрыв глаза, позволяя струям смывать пот и напряжение. Пар поднимался, оседал на кафеле, и в нос ударял запах влажного мыла — дешёвого, гелевого, с резким химическим ароматом, который не перебивал, а только подчёркивал запах собственной кожи. Он вышел, замотал полотенце вокруг бёдер и замер. Хёнджин сидел на скамье в раздевалке. Без планшета. Без рюкзака. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на Чанбина — спокойно, не отрываясь. — Как ты сюда попал? — спросил Чанбин, хотя голос прозвучал хрипло, не так, как он хотел. — Дверь была открыта. — Хёнджин встал, сделал шаг ближе. — Тренировка закончилась, я ждал тебя на улице, но ты не выходил. Я подумал, что ты меня избегаешь. — Я не избегаю. Я мылся. — Я знаю. Пахнет. Чанбин напрягся. Вдруг стало неловко — он стоял почти голый, с мокрыми волосами, с каплями воды, стекающими по груди. Он хотел прикрыться, но Хёнджин смотрел не смущённо, а изучающе, как смотрел на рисунок. — Ты пахнешь потом, — сказал Хёнджин, приближаясь ещё на шаг. — И мылом. И ещё чем-то тёплым. — Это называется "я не успел высохнуть", — буркнул Чанбин, но не отступил. — Нет. Это называется "ты живой". — Хёнджин поднял руку и коснулся его груди — там, где сбивался пульс. Ладонь была сухой, прохладной, и Чанбин вздрогнул от контраста с горячей кожей. — Ты пахнешь по-другому, когда устал. Более настоящим. Чанбин смотрел на его пальцы, на то, как они лежат на его влажной груди, чувствуя, как сердце колотится под чужой ладонью. — Ты странный, — выдохнул он. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Мне нравится твой запах, когда ты после душа. Ты пахнешь влажным деревом. И солью. Он убрал руку, и Чанбин почувствовал, как прохлада уходит, оставляя на коже горячий след. — Одевайся, — сказал Хёнджин. — На улице дождь, я провожу тебя. Чанбин одевался быстро, чувствуя на себе взгляд — не тяжёлый, не давящий, а тёплый, как одеяло, которым накрывают, когда замёрз. Когда он застёгивал куртку, Хёнджин подошёл сзади и коснулся его шеи — пальцы скользнули по влажной коже, задержались на затылке, чуть сжали. — Ты всё ещё мокрый, — сказал Хёнджин. — Не замёрзни. — Я не замёрзну, — ответил Чанбин, но голос дрогнул, потому что пальцы Хёнджина пахли чаем и графитом, и этот запах вплетался в его собственный — потный, мыльный, сольный. Они вышли на улицу. Дождь прошёл — в воздухе висела влажная взвесь, и пахло мокрым асфальтом, листвой, землёй. Чанбин вдохнул глубоко, чувствуя, как прохладный воздух заполняет лёгкие, и рядом с ним — тот же воздух, но уже пропитанный Хёнджином. Они шли медленно. Хёнджин держал его за руку — пальцы переплетены, влажные ладони касались друг друга, и Чанбин чувствовал каждую складку кожи, каждый пульс, отдающийся в запястье. — Ты сегодня не рисовал меня, — сказал Чанбин. — Я смотрел. — Смотреть — не рисовать. Хёнджин остановился. Повернул Чанбина к себе, взял его лицо в ладони. Пальцы пахли чаем и дождём, и Чанбин прикрыл глаза, втягивая этот запах — он стал родным за какие-то дни. — Я запоминаю не только лицо, — сказал Хёнджин. — Я запоминаю, как ты пахнешь. Как ты дышишь. Как бьётся твоё сердце, когда я касаюсь. Он наклонился и поцеловал Чанбина — медленно, глубоко, раскрывая губы, и Чанбин почувствовал его дыхание — влажное, тёплое, с нотками чая и чего-то сладкого. Язык Хёнджина коснулся его языка, и Чанбин вздохнул, чувствуя, как внутри разливается жар. Они целовались под мокрыми деревьями, и воздух вокруг пах мокрой корой, сырой землёй, и запах Чанбина смешивался с запахом Хёнджина — пот, мыло, чай, дождь. Всё это переплеталось, становилось одним. Хёнджин отстранился первым, тяжело дыша. Его губы были влажными, глаза чуть прикрыты, и на скулах горел румянец. — Ты пахнешь дождём, — сказал он шёпотом. — Даже когда сухо. Теперь ты пахнешь дождём и мной. Чанбин смотрел на него — на мокрые ресницы, на капли, повисшие на волосах, — и чувствовал, что внутри него что-то ломается. Не больно. Наоборот — освобождающе, будто открывалась дверь, которую он всю жизнь держал запертой. Он взял Хёнджина за руку. Переплёл пальцы, прижался ладонью к ладони, чувствуя чужую влажную кожу, чужой горячий пульс. — Пойдём ко мне, — сказал он. — Мама на работе до вечера. Хёнджин посмотрел на него — долго, внимательно, но в глазах не было страха. — Ты уверен? — Уверен. Они шли молча, но молчание было плотным, наполненным дыханием, шагами, запахами. Когда они вошли в подъезд, в нос ударило запахом старого дерева, пыли и сырости. Чанбин поднимался по лестнице, чувствуя за спиной Хёнджина, слыша его дыхание, ощущая его тепло. Дверь квартиры скрипнула. Они вошли, и Чанбин захлопнул её за спиной. — У меня тут грязно, — сказал он, на ходу снимая куртку. — Мне всё равно, — ответил Хёнджин. Он стоял в коридоре, такой же мокрый, пахнущий дождём, и смотрел на Чанбина снизу вверх — как тогда, на матах. Чанбин шагнул к нему. Взял его руки, поднёс к лицу, вдохнул запах — мокрой куртки, чая, влажной кожи. — Ты пахнешь так, — выдохнул он, — будто я знаю тебя всю жизнь. — А я тебя, — сказал Хёнджин. — Только боялся подойти. Чанбин коснулся его шеи, скользнул пальцами по влажной коже, чувствуя, как под ними бьётся пульс. Запах Хёнджина — тёплый, с нотками соли и чая — заполнял всё пространство, смешиваясь с запахом его собственного тела. Он поцеловал его снова — уже не нежно, а настойчиво, с голодом, которого сам не ожидал. Хёнджин ответил, прижимаясь всем телом, и Чанбин чувствовал влагу его куртки, холод ткани и тепло тела под ней. — Я хочу тебя чувствовать, — прошептал Хёнджин между поцелуями, и его голос был хриплым, прерывистым. — Я хочу знать, как ты пахнешь, когда я рядом. Чанбин взял его за руку и повёл в комнату. — Тогда чувствуй, — сказал он. И Хёнджин прижался к нему, уткнувшись лицом в шею, вдыхая запах его кожи — солёный, влажный, живой. И они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, и мир вокруг них растворялся. Когда Чанбин открыл глаза, Хёнджин всё ещё был рядом. Сидел на краю кровати, опершись локтями о колени, и смотрел на Чанбина с улыбкой — лёгкой, почти сонной. — Ты уснул, — сказал он. — Нет. Я просто закрыл глаза. — Ты храпел. — Я не храпел. Хёнджин рассмеялся — тихо, тепло. Потянулся и коснулся ладонью щеки Чанбина. Запах — теперь уже не дождя, а сухой кожи, чая, и чего-то тёплого, уютного. — Ты всё ещё пахнешь дождём, — сказал Хёнджин. — Но теперь ты пахнешь мной. Чанбин поймал его руку, прижал к своей груди. — Иди сюда. Хёнджин лёг рядом, и Чанбин обнял его, чувствуя, как чужое тело прижимается к нему, как чужое дыхание касается его шеи. — Завтра я тебя нарисую, — сказал Хёнджин в его грудь. — Завтра мы будем спать, — ответил Чанбин. И они замолчали. Только тикали часы на стене, и в открытое окно врывался влажный ветер, принося запах мокрой листвы и далёкого города. Чанбин закрыл глаза и понял, что больше не хочет никуда убегать. Он был здесь. С Хёнджином. И этот запах — дождя, чая, пота, жизни — был запахом дома.