Запомнить тебя

Чанбин проснулся от того, что кто-то гладил его по спине. Медленно, почти невесомо — пальцы скользили по позвоночнику, считая позвонки, и оставляли за собой тёплый, влажный след. Он не открывал глаз. Просто лежал, чувствуя, как утро вползает в комнату — серое, прохладное, с запахом сухих трав и остывшего чая. И поверх всего этого — запах Хёнджина. Глубокий, спокойный, с нотками сна и чего-то сладковатого, что осталось на подушке. — Ты проснулся? — спросил Хёнджин шёпотом. — Нет. — Ты врёшь. — Я чувствую тебя. Это не считается. Хёнджин усмехнулся — Чанбин услышал это по дыханию, по тому, как оно коснулось его затылка. Пальцы продолжали гладить спину, и Чанбин наконец открыл глаза. Комната была залита бледным светом, с окна свисала штора, и в щель пробивался луч — тонкий, как карандашная линия. Он перевернулся на спину. Хёнджин лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на него — сонный, тёплый, с лёгкой улыбкой на припухших губах. Его волосы спутались, на щеке отпечаталась складка от подушки, а на шее — красное пятно, которое Чанбин оставил ночью. Чанбин коснулся этого пятна. Провёл пальцами по горячей коже, чувствуя, как под ними бьётся пульс — ровно, спокойно. — Я оставил след, — сказал он. — Я хочу, чтобы он был. Чанбин наклонился, поцеловал пятно — влажно, ощущая под губами солоноватый привкус. Хёнджин выдохнул, и Чанбин чувствовал это дыхание — тёплое, пахнущее сном и чаем. — Ты пахнешь так, — сказал Чанбин, отстраняясь, — будто я знаю тебя всегда. — А я тебя. — Хёнджин провёл пальцами по его скуле, задержался на губах. — Ты пахнешь утром. И мной. И домом. Они лежали молча, переплетённые, и Чанбин слушал, как тикают часы на стене. Где-то на кухне капала вода — мерно, успокаивающе. Ветер шевелил занавеску, принося запах мокрой земли и листьев. И вдруг — звук ключа в замке. Хёнджин напрягся. Чанбин почувствовал это по тому, как сжались мышцы под его ладонью, по тому, как сбилось дыхание. — Мама, — выдохнул Хёнджин. Чанбин сел на кровати. Сердце забилось где-то в горле. Он смотрел на дверь, прислушиваясь к шагам в коридоре — лёгким, быстрым, пахнущим улицей и дождём. — Хёнджин? — раздался женский голос. — Ты дома? Хёнджин вскочил, натягивая футболку. Чанбин тоже поднялся, ища взглядом свою одежду — но футболка была где-то на полу, штаны у кровати. — Мам, я здесь, — крикнул Хёнджин, выходя в коридор. — Я не один. Чанбин замер. Слышал, как Хёнджин говорит что-то быстро, приглушённо. Потом шаги — и в дверях комнаты появилась женщина. Она была невысокой, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и тёплыми глазами, такими же, как у Хёнджина. Она пахла дождём и мятой — тем самым запахом, который Чанбин чувствовал в коридоре. — Чанбин? — спросила она, глядя на него без удивления. — Хёнджин рассказывал о тебе. Чанбин кивнул, чувствуя себя неловко. Он стоял посреди комнаты в одних штанах, растрёпанный, наверняка пахнущий ночью и Хёнджином. — Доброе утро, — сказал он хрипло. — Доброе. — Она улыбнулась — мягко, без напряжения. — Я не знала, что ты останешься. Но я рада. Она подошла ближе, и Чанбин вдохнул её запах — свежий, как утренний воздух, с нотками мяты и ещё чего-то травяного, сухого. — Ты пахнешь домом, — сказал он, и сам удивился своим словам. Она рассмеялась — тепло, как Хёнджин: — Это потому что я сушу травы. Иди на кухню, я заварю чай. Она вышла, и Чанбин смотрел на дверь, чувствуя, как Хёнджин подходит сзади и касается его плеча. — Она знает? — спросил Чанбин. — Она догадывается. — Хёнджин уткнулся носом в его шею. — Она всегда догадывается. Чанбин повернулся и поцеловал его — коротко, как спасибо. — Идём. Чай остынет. На кухне пахло травами и мёдом. Хёнджин и его мама сидели за столом, и Чанбин смотрел на них — на то, как одинаково они наклоняют головы, как одинаково улыбаются, как пахнут одной и той же сушёной мятой. Он пил чай, чувствуя тепло, разливающееся по телу, и думал о том, что впервые за долгое время ему не хочется уходить. В школе Чанбин сидел на уроке и не слышал учителя. Перед глазами стояло утро — мама Хёнджина, её улыбка, её запах. Он всё ещё чувствовал на своей коже следы от пальцев Хёнджина, и это было странно — сидеть за партой, пахнуть чужим домом и знать, что никто не догадывается. На перемене к нему подошла девушка. Чанбин не знал её имени. Она была невысокой, с короткими тёмными волосами и яркими серьгами, которые позвякивали при каждом движении. Она пахла сладким парфюмом — слишком резким, слишком навязчивым. — Ты Чанбин? — спросила она. — Да. — Я Черин. — Она улыбнулась, но улыбка была натянутой. — Я слышала о тебе. Ты дружишь с Хёнджином. Чанбин насторожился: — А что? — Ничего. Просто… — Она подошла ближе, и запах её духов ударил в нос — приторный, искусственный. — Мы с ним друзья. И я хочу, чтобы ты был с ним осторожен. Чанбин смотрел на неё, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. — Что ты имеешь в виду? — Ты знаешь. — Она прищурилась. — Ты не первый, кто пытается… приблизиться к нему. И ты не будешь последним. Но если ты сделаешь ему больно, я тебя найду. Она развернулась и ушла, оставив после себя запах сладких духов и угрозу. Чанбин стоял в коридоре и смотрел ей вслед. В груди колотилось сердце, но не от страха — от злости. Он не собирался делать Хёнджину больно. И он не собирался позволять кому-то стоять между ними. Он нашёл Хёнджина у окна на третьем этаже. Тот сидел на подоконнике, и рядом с ним стоял Чонин. Они о чём-то разговаривали, но замолчали, когда Чанбин подошёл. — Что случилось? — спросил Хёнджин, увидев его лицо. — Черин, — сказал Чанбин. — Она подошла ко мне. Сказала, чтобы я был с тобой осторожен. Хёнджин побледнел. Чонин нахмурился. — Она тебя тронула? — спросил Чонин. — Нет. Но она знает. О нас. Хёнджин спрыгнул с подоконника и подошёл к Чанбину. Взял его руки, сжал. — Она не сделает нам ничего плохого. Она просто… — он замолчал, подбирая слова. — Она влюблена в меня. Была. Давно. Я думал, она уже отошла. Чанбин посмотрел на него. Запах Хёнджина — тёплый, чайный, родной — перебивал приторный аромат чужих духов, оставшийся на одежде. — Если она подойдёт к тебе ещё раз, — сказал Чанбин, — я не сдержусь. — Не надо, — ответил Хёнджин. — Я сам с ней поговорю. Это моя проблема. Он улыбнулся — той самой, грустной улыбкой, от которой у Чанбина сжималось сердце. — Ты не проблема, — сказал Чанбин. — Ты — часть меня. И я не позволю никому делать тебе больно. Он потянул Хёнджина на себя, прижался к нему так, чтобы чувствовать его запах — глубокий, живой, перебивающий все чужие ароматы. Чонин отвернулся, делая вид, что смотрит в окно. — Я оставлю вас, — сказал он. — Хёнджин, поговори с ней. Чанбин… будь рядом. И ушёл. Чанбин стоял на третьем этаже, прижимая к себе Хёнджина, и чувствовал, как тот дрожит. Не от холода — от напряжения, которое копилось днями. — Она не отнимет тебя, — сказал Чанбин в его волосы. — Никто не отнимет. — Я знаю, — прошептал Хёнджин. — Просто я боюсь, что она скажет кому-то. — Пусть говорит. Мне всё равно. Хёнджин поднял голову. В глазах блестело — не слёзы, нет, просто свет, отражающийся от мокрых ресниц. — Ты уверен? — Уверен. Чанбин поцеловал его — прямо у окна, под серым небом, под шум города, в котором жили сотни людей, которым не было до них дела. И он понял: он больше не боится. Не Черин, не Джисона, не Минхо. Только одного — потерять Хёнджина. А значит, он будет держаться за него так крепко, как только сможет. На выходе из школы Чанбин снова встретил Черин. Она стояла у крыльца, скрестив руки на груди, и смотрела на него с вызовом. — Ты его любишь? — спросила она. Чанбин остановился. Посмотрел на неё — на её накрашенные глаза, на её сжатые губы. — Да, — сказал он. Она молчала несколько секунд. Потом развернулась и ушла, оставив после себя запах сладких духов и тишину. Чанбин стоял на крыльце, чувствуя, как ветер приносит запах дождя — свежего, чистого, настоящего. Он улыбнулся и пошёл домой. К Хёнджину.