Запомнить тебя

Осень вступила в свои права внезапно — за одну ночь деревья пожелтели, воздух стал прозрачным и холодным, а по утрам на траве лежал иней, серебрящийся на солнце. Чанбин стоял у окна в своей комнате и смотрел, как ветер срывает листья с клёна, кружит их в воздухе и бросает на мокрый асфальт. Запах осени заполнял комнату — сырая листва, влажная земля, дым из труб соседних домов. И поверх всего этого — запах Хёнджина, который спал на его кровати, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его подушку. Чанбин обернулся. Хёнджин лежал с закрытыми глазами, но Чанбин знал — он не спит. Он всегда знал. По дыханию, по тому, как чуть дрожат ресницы, по тому, как пальцы сжимают край одеяла. — Ты смотришь на меня, — сказал Хёнджин, не открывая глаз. — Ты не спишь. — Я чувствую твой взгляд. Он пахнет. — Чем пахнет мой взгляд? — Чанбин подошёл к кровати, сел на край. — Теплом. И любовью. — Хёнджин открыл глаза и улыбнулся. — И немного утренним кофе. Чанбин наклонился, поцеловал его в лоб. Кожа была тёплой, чуть влажной от сна, пахла их общей ночью. — Вставай, — сказал он. — Я сделаю завтрак. — Не хочу. — Хочешь. — Не хочу вставать. Хочу лежать здесь. Чувствовать тебя. Чанбин усмехнулся, но лег рядом, обнимая Хёнджина, прижимая к себе. Чувствовал, как чужое тело льнёт к нему, как руки обвивают талию, как дыхание касается его шеи. — Мы не можем лежать весь день, — сказал он. — Можем. Я хочу. — У нас учёба. И тренировка. — Плевать. Чанбин засмеялся — тихо, тепло, чувствуя, как смех отдаётся в груди Хёнджина. — Ты ленивый. — Я любящий. Они лежали в тишине, слушая, как за окном шумит ветер, как где-то лает собака, как тикают часы на стене. Запах осени смешивался с запахом их тел — тёплых, влажных, пахнущих сном и любовью. — Я хочу, чтобы мы поехали куда-нибудь, — сказал Хёнджин. — Куда? — Не знаю. За город. В лес. Чтобы ты видел, как пахнет осень. Как пахнет листва, когда она сухая. Как пахнет костёр. Как пахнет свобода. Чанбин повернул голову, посмотрел на него. Хёнджин лежал с открытыми глазами, и в них был тот самый огонь — тихий, тёплый, который разгорался, когда он говорил о чём-то важном. — Хорошо, — сказал Чанбин. — В выходные. Поедем. Хёнджин придвинулся ближе, поцеловал его — долго, глубоко, с привкусом утра и обещания. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что ты есть. Что ты соглашаешься. Что ты чувствуешь так же. Чанбин провёл рукой по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей, как бьётся сердце — ровно, спокойно. — Я всегда буду соглашаться, — сказал он. — Если это делает тебя счастливым. Они встали только к полудню. На кухне Чанбин заварил чай, и запах чёрных листьев смешался с запахом осени, врывающимся в открытое окно. Хёнджин сидел за столом, закутавшись в его старую толстовку, и смотрел, как он двигается. — Ты красиво двигаешься, — сказал Хёнджин. — Я просто наливаю чай. — И это красиво. Чанбин поставил кружку перед ним, сел напротив, касаясь коленями его коленей. Они пили чай молча, и это молчание было таким же тёплым, как и их разговоры. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Хёнджин, ставя кружку. — Что? — У меня есть одна вещь. Я храню её давно. Он вышел из-за стола, скрылся в прихожей, и Чанбин слышал, как он копается в рюкзаке. Вернулся с планшетом — старым, потёртым, с трещиной на экране. — Это мой первый планшет, — сказал Хёнджин, садясь рядом. — Я купил его, когда мне было тринадцать. Я рисовал на нём всё. В том числе… тебя. Он открыл папку, и Чанбин увидел рисунки — старые, не такие умелые, как сейчас, но в каждом угадывался он. Чанбин, стоящий у окна. Чанбин, сидящий на скамейке. Чанбин, смотрящий в сторону. И один, самый первый, сделанный ещё до их знакомства — Чанбин в спортивной форме, с мячом в руках, с растерянным лицом. — Когда ты это нарисовал? — спросил Чанбин, и голос сел. — В прошлом году. — Хёнджин коснулся экрана. — Ты тогда стоял у окна, и свет падал на твоё лицо. Я не мог не нарисовать. Я даже не знал, кто ты. Просто… ты был красивым. И я хотел запомнить. Чанбин смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри что-то переворачивается — не больно, а трепетно, как будто он смотрит на самого себя глазами Хёнджина. — Ты рисовал меня, когда я даже не знал о тебе, — сказал он. — Да. Ты был моим секретом. Моим вдохновением. — Хёнджин улыбнулся, но в глазах была дрожь. — Я боялся подойти. Боялся, что ты откажешь. Что ты не поймёшь. Чанбин взял его лицо в ладони. Пальцы пахли планшетом и старыми рисунками, но поверх всего — Хёнджином, тёплым и настоящим. — Я здесь, — сказал он. — И я понял. Всё. Он поцеловал его — мягко, долго, чувствуя, как Хёнджин дрожит под его руками, как сжимается его дыхание, как пальцы впиваются в его плечи. — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин, когда они отстранились. — Ты знаешь? — Знаю. Я тоже. Они сидели на полу кухни, обнявшись, и запах чая смешивался с запахом их тел, создавая что-то новое, невыразимое. В пятницу вечером они собрались в лес. Чанбин взял рюкзак, положил туда тёплые вещи, еду, термос с чаем. Хёнджин стоял в прихожей, застёгивая куртку, и пах свежестью и предвкушением. — Готов? — спросил Чанбин. — Всегда. Они вышли из дома, и воздух ударил в лицо — холодный, прозрачный, пахнущий дымом и сухой листвой. Небо было чистым, и на горизонте уже зажигались первые звёзды. В лесу было тихо. Только ветер шумел в кронах, и где-то далеко ухал филин. Пахло мхом, влажной землёй, хвоей и чем-то сладковатым, прелым — листьями, которые уже начали гнить. Они нашли поляну у старого дуба. Чанбин разложил плед, зажёг маленький костёр в металлической чаше, и огонь весело заплясал, разбрасывая искры. Свет отражался в глазах Хёнджина, делая их золотистыми. — Здесь красиво, — сказал Хёнджин, садясь на плед. — И пахнет… — Чем? — Всем. Жизнью. Смертью. Вечностью. Чанбин сел рядом, обнял его за плечи. Чувствовал под рукой чужое тепло, слышал чужое дыхание, вдыхал запах дыма, смешанный с запахом Хёнджина. — Ты пахнешь дымом, — сказал он. — И тобой. — Хёнджин повернул голову. — Ты пахнешь костром и осенью. И домом. Они сидели у огня, глядя, как пламя танцует, как искры взлетают в небо, как звёзды зажигаются одна за другой. — Я никогда не чувствовал себя так, — сказал Хёнджин. — Спокойно. Цельно. — Я тоже, — ответил Чанбин. — Раньше я не знал, что можно вот так — просто быть. С кем-то. Он поцеловал Хёнджина — медленно, ощущая на губах вкус дыма и холода. Хёнджин ответил, прижимаясь ближе, и их дыхание смешалось, становясь одним. Они лежали на пледе, глядя в небо, и Чанбин показывал Хёнджину созвездия — как будто сам придумал их расположение. Хёнджин слушал, иногда поправлял, иногда просто молчал, глядя на него с той самой улыбкой, которая делала всё вокруг тёплым. — Ты пахнешь звёздами, — сказал Хёнджин. — Звёзды не пахнут. — Пахнут. Особенно когда смотришь на них. Тогда они пахнут светом. И надеждой. И тобой. Чанбин усмехнулся, но внутри разливалось то самое чувство — огромное, тёплое, которое он уже не пытался назвать. Он просто принимал его. Как запах Хёнджина. Как его дыхание. Как его любовь. Они вернулись домой поздней ночью. Запах дыма и леса въелся в одежду, в кожу, в волосы. Чанбин стоял в коридоре, стягивая куртку, и чувствовал, как Хёнджин подходит сзади и обнимает его, уткнувшись носом в спину. — Ты пахнешь костром, — сказал Хёнджин. — И осенью. — И мной. Чанбин повернулся, взял его лицо в ладони. Пальцы пахли дымом, хвоей и холодным воздухом. — Иди в душ, — сказал он. — Ты замёрз. — Иди со мной. Они стояли под горячей водой, и пар окутывал их, смешивая запахи — дым, мыло, тело. Чанбин мыл волосы Хёнджина, чувствуя, как вода стекает по его спине, как под пальцами напрягаются мышцы, как Хёнджин прикрывает глаза от удовольствия. — Я люблю, когда ты моешь меня, — сказал он. — Почему? — Потому что ты делаешь это аккуратно. Как будто я хрупкий. Как будто я — что-то важное. Чанбин остановился. Посмотрел на Хёнджина — на его мокрые волосы, на капли воды на ресницах, на улыбку, которая не сходила с губ. — Ты важное, — сказал он. — Ты самое важное. Он поцеловал его под струями воды, и запах мыла смешался с их запахами, создавая что-то новое, чистое, настоящее. Ночью они лежали в кровати, и Чанбин чувствовал, как Хёнджин прижимается к нему, ища тепло, ища его кожу, его дыхание, его запах. — Я хочу, чтобы мы всегда были такими, — сказал Хёнджин. — Чтобы всегда пахли друг другом. — Мы будем, — ответил Чанбин. — Я обещаю. Он обнял его крепче, чувствуя, как под пальцами бьётся чужое сердце — ровно, спокойно, в такт его собственному. — Ты мой, — сказал он. — Твой, — согласился Хёнджин. — И ты мой. Они уснули, переплетённые, и запах их тел смешивался с запахом осени, врывающимся в открытое окно. Запахом костра, дыма, хвои и любви. Запахом обещания.