Запомнить тебя

Октябрь выдался тёплым — бабье лето задержалось на неделю дольше обычного. Солнце светило ярко, но уже не грело, только подсвечивало жёлтую листву, делая её золотой. Чанбин сидел на скамейке в парке, и Хёнджин лежал головой у него на коленях, глядя в небо сквозь ветви деревьев. Запах сухой листвы, нагретой солнцем, смешивался с запахом Хёнджина — тёплым, спокойным, пахнущим чаем и чем-то сладковатым, что появлялось только в такие моменты. Чанбин гладил его по волосам, чувствуя, как пряди скользят между пальцев, как под рукой расслабляется чужое тело. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось, — сказал Хёнджин. — Не кончится. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. — Чанбин наклонился, поцеловал его в лоб. — Ты пахнешь так, будто счастье имеет запах. И пахнешь именно им. Хёнджин улыбнулся, прикрыл глаза, и Чанбин видел, как на его лице разливается спокойствие — то самое, которое он научился узнавать и любить. — А ты пахнешь, — сказал Хёнджин, — как будто я дома. Они лежали в тишине, слушая, как ветер шевелит листву, как где-то далеко играет музыка, как проходят мимо люди, которым нет до них дела. И этот момент был идеальным — тёплым, золотым, пахнущим вечностью. Но вечность не может длиться вечно. Чанбин заметил его первым — Чонин шёл по аллее быстрым шагом, и даже издалека было видно, что он напряжён. Лицо бледное, губы сжаты, руки сжаты в кулаки. Он пах иначе — не мятой и свежестью, а тревогой и потом. — Хёнджин, — сказал Чонин, подходя. — Нам надо поговорить. Хёнджин сел, повернулся к нему: — Что случилось? Чонин перевёл взгляд на Чанбина, потом снова на него: — Это серьёзно. Хёнджин встал, отошёл в сторону, и они начали говорить вполголоса. Чанбин не слышал слов, только видел, как Хёнджин бледнеет, как сжимаются его плечи, как руки начинают дрожать. Когда он вернулся, его запах изменился — стал горьким, острым, пахнущим страхом и адреналином. — Что случилось? — спросил Чанбин, поднимаясь. — Мой отец, — сказал Хёнджин, и голос его сел. — Он узнал. О нас. Он приехал. И он хочет видеть меня. Сегодня. Чанбин почувствовал, как внутри что-то обрывается — не больно, а глухо, как будто уходит опора. — Что он сказал? — Что если я не приду, он сам придёт в школу. И тогда… Он замолчал, но Чанбин понял и без слов. — Я пойду с тобой, — сказал он. — Нет. — Хёнджин поднял голову. В глазах была паника. — Ты не можешь. Он… он не такой, как моя мама. Он не поймёт. Он рассердится. Я не хочу, чтобы он тебя видел. Чанбин шагнул к нему, взял его руки. Пальцы были холодными, дрожащими, пахли страхом и мокрой кожей. — Я не оставлю тебя, — сказал он. — Слышишь? Что бы ни случилось, я буду рядом. Хёнджин смотрел на него — и в его глазах была такая смесь благодарности и ужаса, что у Чанбина сжалось сердце. — Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо. Но ты ничего не говори. Пожалуйста. Я сам. Они стояли посреди золотого парка, и мир вокруг был тёплым, спокойным, но внутри них разрастался холодный, липкий страх, пахнущий неизвестностью. Отец Хёнджина ждал их у дома. Высокий, седеющий, с жёсткими глазами и запахом дорогого парфюма — резкого, искусственного, перебивающего естественный запах тела. Чанбин ненавидел этот запах с первого вдоха. — Хёнджин, — сказал отец, не глядя на Чанбина. — Нам нужно поговорить. Наедине. — Говори при нём, — ответил Хёнджин. — Он мой парень. Отец нахмурился. Взгляд стал колючим, как морозный воздух. — Ты понимаешь, что говоришь? — Я знаю, что говорю. Отец шагнул ближе, и его запах стал сильнее — резкий, агрессивный, пахнущий злостью и властью. — Ты мой сын. Я не позволю тебе портить свою жизнь. — Моя жизнь — моя, — ответил Хёнджин, и голос его дрогнул, но он выдержал взгляд. — И я выбрал его. Ты не можешь решать за меня. Чанбин стоял рядом и чувствовал, как напрягаются его мышцы, как кровь стучит в висках, как в груди поднимается ярость — тёплая, тягучая, пахнущая горечью. Он сжал кулаки, но не сделал шага. Он обещал. Он не вмешивался. Но запах отца Хёнджина въедался в нос — резкий, химический, перебивающий всё хорошее, что было вокруг. Чанбин хотел заслонить собой Хёнджина, увести его отсюда, закрыть от этого голоса, от этого взгляда, от этого запаха, который пах насилием. — Ты ещё молод, — сказал отец. — Ты не понимаешь, что делаешь. — Понимаю, — ответил Хёнджин, и в его голосе зазвенела сталь. — Я люблю его. И это не изменится, даже если ты запретишь мне видеться с ним. Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и пошёл к машине, оставляя за собой запах дорогого парфюма и злости. Хёнджин стоял неподвижно, глядя ему вслед, и Чанбин видел, как он дрожит — мелко, почти незаметно. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он, когда машина скрылась за углом. — Я не уйду, — ответил Чанбин. — Я здесь. Он обнял Хёнджина, прижимая к себе, чувствуя, как тот дрожит в его руках, как его дыхание сбивается, как пахнет он теперь — страхом и облегчением, смешанными в один горький запах. — Ты сделал это, — сказал Чанбин. — Ты сказал ему. — Я боюсь, — выдохнул Хёнджин. — Я боюсь, что он не успокоится. — Мы справимся. Вместе. Они стояли в дверях, обнявшись, и запах отца постепенно выветривался, уступая место их запаху — тёплому, родному, пахнущему домом. Ночью они лежали в кровати, и Чанбин чувствовал, как Хёнджин прижимается к нему, ища тепло, ища защиту, ища его кожу, его дыхание, его запах. — Ты пахнешь страхом, — сказал Чанбин. — Я знаю. — Я хочу, чтобы ты пах только любовью. Только мной. Только счастьем. Хёнджин поднял голову. В глазах блестели слёзы — не пролитые, а стоящие на грани. — Ты уйдёшь от меня? — спросил он. — Если он будет давить? Если он не отстанет? — Никогда, — ответил Чанбин. — Слышишь? Никогда. Ты — мой. И я — твой. И никакой запах, никакой человек, ничто не сможет нас разлучить. Он поцеловал Хёнджина — долго, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Хёнджин ответил, прижимаясь к нему, как к спасательному кругу. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Чанбин. — И я тоже. Они заснули, обнявшись, и запах их тел смешивался с запахом комнаты, создавая что-то новое, родное, настоящее. Запах дома. Запах любви. Запах надежды. Утром Чанбин проснулся от того, что Хёнджин не было рядом. Он сел на кровати и замер — пустая постель, остывшие простыни, и только запах, оставшийся на подушке — тёплый, родной, пахнущий Хёнджином. — Хёнджин? — позвал он. Никто не ответил. Он встал, прошёл в гостиную, на кухню — пусто. Сердце забилось быстрее, паника начала подниматься откуда-то из глубины, пахнущая холодом и пустотой. На столе лежала записка — нарисованная, не написанная. Чанбин узнал свой профиль — спящий, с расслабленным лицом, с карандашной улыбкой на губах. И под рисунком — одна фраза: «Я скоро вернусь. Жди меня. Люблю». Чанбин выдохнул. Страх не ушёл, но ослаб, как будто внутри зажглась маленькая свеча. Он сел на кухне, глядя на рисунок, вдыхая запах утра, смешанный с запахом Хёнджина. И ждал. Ждал, когда его запах вернётся в этот дом. В его жизнь. В его сердце.