Запомнить тебя

Неделя прошла как в тумане. Чанбин почти не помнил дней — они сливались в один длинный, тёплый поток, в котором было только утро, Хёнджин, запах чая и тишина. Хёнджин почти не выходил из дома — говорил, что хочет побыть с ним, что ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой реальности, в которой нет отца, нет его голоса, его запаха. Они жили в квартире Чанбина. Мать молча принимала это — ставила на стол лишнюю тарелку, иногда касалась плеча Хёнджина, когда проходила мимо, и в этих касаниях было больше тепла, чем во всех словах отца за всю его жизнь. Чанбин просыпался каждое утро и первым делом вдыхал. Запах Хёнджина, впитавшийся в подушку, в одеяло, в воздух комнаты — тёплый, родной, пахнущий сном и спокойствием. Он лежал, не открывая глаз, и чувствовал, как этот запах заполняет его изнутри, делая утро правильным. — Ты опять не спишь, — говорил Хёнджин сонным голосом. — Я чувствую тебя. — Я тоже. — Хёнджин придвигался ближе, утыкаясь носом в его шею. — Ты пахнешь утром. И мной. И ещё чем-то… — Чем? — Безопасностью. Они лежали в тишине, и Чанбин гладил его по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждое дыхание, каждый удар сердца. Запах утра смешивался с запахом их тел, создавая что-то новое, чистое, настоящее. — Что ты хочешь делать сегодня? — спрашивал Чанбин. — Ничего. — Хёнджин поднимал голову, смотрел на него. — Я хочу быть с тобой. — Мы всегда вместе. — Я знаю. Но я хочу чувствовать это. Каждую секунду. Они вставали, пили чай на кухне, и мама уже уходила на работу, оставляя им записки с улыбками и пожеланиями хорошего дня. Запах дома смешивался с запахом чая, и Чанбин чувствовал, как этот запах становится их общим. В пятницу Чанбин решил, что им нужно выйти. Воздух в квартире стал слишком тёплым, слишком спокойным — им нужен был ветер, холод, запах города. Они оделись и вышли, и осенний воздух ударил в лицо — влажный, прозрачный, пахнущий дымом и сухой листвой. Хёнджин взял его за руку, и пальцы были тёплыми, чуть влажными. — Куда мы идём? — спросил он. — В парк. Я хочу, чтобы ты чувствовал осень. Они шли по мокрым дорожкам, и листья шуршали под ногами, пахли сыростью и прелой зеленью. Хёнджин молчал, но Чанбин чувствовал, как он расслабляется, как уходит напряжение с его плеч, как его дыхание становится ровнее. — Я люблю осень, — сказал Хёнджин. — Потому что она пахнет началом. — Началом чего? — Всего. Нового. Нашей жизни. Они сели на скамейку у пруда, и Чанбин обнял его, чувствуя, как Хёнджин прижимается к нему, как его голова ложится на плечо, как их дыхание синхронизируется. — Ты пахнешь листьями, — сказал Чанбин. — И дымом. — И мной. — И тобой. Они сидели в тишине, глядя на воду, на уток, на детей, которые бегали по дорожкам, и мир вокруг был живым, тёплым, настоящим. — Я хочу, чтобы мы всегда были такими, — сказал Хёнджин. — Спокойными. Счастливыми. Вместе. — Мы будем, — ответил Чанбин. — Я обещаю. Он поцеловал его — мягко, долго, чувствуя, как Хёнджин отвечает, как его губы пахнут чаем и осенью, как его руки обвивают шею, притягивая ближе. — Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин. — Я тоже. Они шли домой по закатному городу, и воздух пах дымом, мокрым асфальтом и их любовью. Чанбин сжимал ладонь Хёнджина, чувствуя, как его пальцы отвечают на сжатие. Всё было правильно. В субботу Чанбин проснулся от того, что Хёнджина не было в кровати. Он сел, прислушался — из кухни доносился запах жареного хлеба и кофе. И запах Хёнджина — тёплый, спокойный. Он встал, прошёл на кухню и замер. Хёнджин стоял у плиты в его старой футболке, которая была ему велика, и жарил тосты. Волосы были взлохмачены, на лице — утренняя сонная улыбка. Запах кофе смешивался с запахом масла и его кожи, и это было так правильно, так по-домашнему, что у Чанбина сжалось сердце. — Ты готовишь завтрак, — сказал он. — Угу. — Хёнджин обернулся, улыбнулся. — Ты слишком много заботишься обо мне. Я хочу заботиться о тебе. Чанбин подошёл, обнял его сзади, уткнувшись носом в шею. Пахло мылом, жареным хлебом и им — тёплым, живым, любимым. — Ты пахнешь домом, — сказал он. — Потому что я дома. Они завтракали за маленьким столом, касаясь коленями, и Чанбин смотрел на Хёнджина — на его улыбку, на его глаза, на его пальцы, сжимающие кружку. И чувствовал, что этот момент — идеальный. — Я нашёл работу, — сказал Хёнджин. Чанбин замер. — Что? — Я нашёл работу. В небольшом кафе рядом с парком. Буду рисовать на заказ, делать наброски для меню. Это немного, но это поможет. Чанбин смотрел на него и чувствовал, как внутри смешивается гордость и тревога. — Тебе не нужно работать. Я могу… — Нет, — перебил Хёнджин. — Я не хочу, чтобы ты думал, что ты должен заботиться обо мне. Я хочу быть равным. Я хочу строить наше будущее вместе. Чанбин молчал. Потом протянул руку и накрыл пальцы Хёнджина своей ладонью. — Я горжусь тобой, — сказал он. Хёнджин улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась, только когда Чанбин говорил что-то важное. — Я тоже, — сказал он. — Я горжусь нами. Они сидели в тишине, и запах кофе смешивался с запахом их тел, создавая что-то новое, настоящее. В воскресенье они поехали к Хёнджину домой. Его мать ждала их с пирогом — тёплым, пахнущим яблоками и корицей. Она обняла сына так крепко, что тот крякнул, и поцеловала Чанбина в щёку, пахнущую мятой и теплом. — Я рада, что вы приехали, — сказала она. — Я хотела поговорить с вами. Они сидели за кухонным столом, и мать Хёнджина смотрела на них своими тёплыми, понимающими глазами. — Я знаю, что случилось, — сказала она. — И я хочу, чтобы вы знали: вы всегда можете рассчитывать на меня. Это ваш дом. Всегда. Чанбин чувствовал, как поднимается тепло — не только от пирога, но и от её слов. — Спасибо, — сказал он. — Я знаю, как это — быть отвергнутым, — сказала она. — Я тоже когда-то выбрала свою любовь. И я не жалею. Вы — моя семья. Оба. Она коснулась его руки, и запах её — травы, пирог, любовь — смешался с запахом Хёнджина, создавая что-то новое, целое. — Мам, — сказал Хёнджин, и голос его дрогнул. — Я знаю, сын. Я знаю. Они уехали вечером. На прощание мать дала им корзинку с пирогом, завёрнутым в льняное полотенце, и поцеловала обоих в лоб. — Приезжайте чаще, — сказала она. — Обязательно, — ответил Чанбин. В поезде Хёнджин прижался к нему, уткнувшись носом в плечо, и Чанбин чувствовал, как он пахнет домом — мамиными травами, пирогом, счастьем. — Ты пахнешь счастьем, — сказал он. — Я и есть счастье, — ответил Хёнджин. — Когда я с тобой. Чанбин поцеловал его в макушку, вдыхая запах волос — яблочный, родной, вечный. — Навсегда, — сказал он. — Навсегда, — повторил Хёнджин. Ночью они лежали в кровати, и Чанбин гладил Хёнджина по спине, чувствуя, как он засыпает, как его дыхание становится ровным, как запах его тела смешивается с запахом комнаты. — Я хочу, чтобы у нас была своя квартира, — сказал Чанбин в темноту. Хёнджин открыл глаза: — Своя? — Да. Наша. Где мы будем просыпаться и засыпать вместе. Где пахнет только нами. Хёнджин улыбнулся — в темноте Чанбин чувствовал эту улыбку по тому, как изменилось его дыхание. — Я хочу того же, — сказал он. — Мы сделаем это, — ответил Чанбин. — Я обещаю. Хёнджин придвинулся ближе, уткнувшись носом в его грудь, и Чанбин чувствовал, как его пальцы сжимают футболку, как он вдыхает его запах, как он засыпает с улыбкой на губах. Они уснули, обнявшись, и запах их тел смешивался с запахом утра, которое ещё не наступило. Запахом будущего.