Золотой Бешеный Зверь Конохи

      Мир Конохи пах рыбой, мылом и потом. Наруто Узумаки знал этот запах так же хорошо, как вкус собственной крови. Он сидел в щели между двумя домами в квартале торговцев — достаточно узкой, чтобы взрослый не пролез, но достаточно сырой, чтобы к утру продрогнуть до костей. Нога болела. Вчера ему показалось, что он услышал трещину, но он не был уверен — у него не было денег на врача, да и кто бы стал смотреть такое ничтожество? Он подтянул колени к подбородку и уперся затылком в холодную стену. Девять лет. Девять лет этой жизни. Он родился в самый громкий день в истории Конохи — так говорили стены. Крики, взрыв, смерть Четвертого. А потом — тишина. Такая тяжелая тишина, что она давила на барабанные перепонки, когда он шел по улице. Люди замолкали при его появлении. Женщины уводили детей. Мужчины сжимали кулаки, но не били — ждали, пока он сделает что-то не так. Он всегда делал что-то не так. — Грязь, — прошептал он в пустоту. Свое любимое слово. Оно точно описывало его место в этом мире. Грязь под ногтями деревни, которую никто не хочет отскребать. Чакры не было. Ни капли. Ни искры. Врачи в госпитале качали головами и говорили что-то про «аномальный резонанс» и «вероятно, демон забрал всё при запечатывании». В шесть лет он еще не понимал, что значит быть пустым сосудом среди переполненных кувшинов. В семь понял. В восемь — смирился. Без чакры ты не шиноби. Без чакры ты даже не человек в этом мире. Без чакры ты просто мишень. Вчера его били трое. Сын мясника, дочь торговца пряностями и долговязый парень из клана Акимичи, которому было скучно. Они говорили что-то про «украденную силу» и «демонское отродье, которое даже не может защититься». Наруто не слушал. Он уже научился отключать уши, когда боль становилась слишком громкой. Он просто лежал в пыли и считал удары. Пятнадцать. Двадцать три. Тридцать два — на последнем удар пришелся по почкам, и он задохнулся беззвучным криком. На тридцать седьмом им надоело. Они ушли смеясь. Он пролежал еще час, прежде чем смог встать. --- Сейчас был вечер. Ранняя весна, или поздняя зима — Наруто перестал различать сезоны два года назад. Все было серым. Небо, стены, лица. Только иногда — красное. Кровь была красной, это он помнил. Его желудок скрутило спазмом. Он не ел со вчерашнего утра, когда старик у лапшичной украдкой бросил ему остывший бульон в пластиковую миску. Ни слова, ни взгляда. Просто мимо проходил, мимо уронил. Наруто тогда отполз в тень и выпил всё, до последней капли, пальцами вылавливая размякшую лапшу. — Спасибо, — прошептал он стене. Стена не ответила. Он уже начал засыпать — то опасное, полуобморочное состояние между явью и забытьем, когда кто-то взревел прямо над его убежищем. — СТОЯТЬ! ЭНЕРГИЯ ЮНОСТИ НЕ ТЕРПИТ ЛЕЖАЧИХ! Наруто вздрогнул так сильно, что ударился затылком о деревянную балку. Над ним, перекрывая остатки вечернего света, стояла гора. Кислотно-зеленая гора в обтягивающем комбинезоне. Брови — две гусеницы, усыпанные мохнатыми волосками. Улыбка. Огромная, квадратная, ослепительно-белая улыбка, которая занимала половину лица и, казалось, светилась в сумерках. Наруто попытался вжаться в стену, стать меньше, незаметнее. — Я… — начал он, но голос сел. — Молчать! — Громоподобный голос ударил по переулку, и где-то зазвенело стекло. — Юный Бесчакровый! Твоя поза кричит о сдаче! Твои плечи повествуют о поражении! Твои глаза — черная дыра печали! Наруто моргнул. Он никогда не слышал таких слов. Люди обычно говорили: «Уйди с дороги», «Сдохни», «Не смотри на меня». А этот… этот говорил как будто с трибуны. Как будто читал лекцию на стадионе. — Ты кто? — сипло спросил Наруто, все еще не решаясь выглянуть из щели. Мужчина резко присел на корточки. Они оказались лицом к лицу. Теперь Наруто видел его глаза — большие, круглые, совершенно безумные. Но в них не было насмешки. И жалости тоже не было. Было что-то другое. Что-то, чего Наруто не умел называть. — Я — Майто Гай! — Мужчина хлопнул себя в грудь с такой силой, что ветерок из переулка взъерошил Наруто волосы. — Джонин Конохи, Бешеный Зверь, вечный соперник Хатаке Какаши и самый великий ценитель подлинной Силы Духа! Он помолчал секунду, а потом добавил, чуть тише, но не менее твердо: — А ты тот, кто проигрывает. Наруто замер. Слова ударили сильнее любого кулака. Не потому что были обидными. А потому что были правдой. — Тебя бьют, — продолжий Гай, и его голос вдруг стал ровным, как лезвие. — Каждый день. Разные люди. Ты не защищаешься. Почему? — Потому что я ноль, — выплюнул Наруто с горечью, которую копил годами. — Нет чакры. Нет семьи. Нет права даже дышать. Ты, наверное, не знаешь, но вся деревня… — Мне плевать на деревню. Эти слова оборвали его на полуслове. Гай смотрел на него в упор. Не отводил взгляд. Это было странно — взрослые всегда отводили. Или смотрели сквозь. А этот сверлил. Прямо в душу, в ту маленькую дрожащую точку внутри, о существовании которой Наруто сам не догадывался. — В деревне живут трусы, — сказал Гай спокойно. — Трусы всегда нападают толпой на того, кто один. Это закон стаи, а не закон воина. Но я спрашиваю тебя не про них. Я спрашиваю про тебя. Почему ты не защищаешься? — Чем? — голос Наруто сорвался на фальцет. — У меня нет чакры! Я не могу даже иллюзию создать, не то что… — Ты слышал, что я сказал? — Гай вдруг сунул палец ему в лицо. — Чакра — костыль для слабаков! Наруто замер. — Чакра, — продолжил Гай, понижая голос до театрального шепота, — это удобная отговорка. «У меня мало чакры», «я не тот клан», «у меня нет таланта». Тьфу! — Он сплюнул в грязь с такой экспрессией, что Наруто невольно отшатнулся. — Я начал с нуля. Без дара. Без кеккей генкай. Без гениального отца. И знаешь, что у меня было? Наруто молчал. — Ноги, — сказал Гай. — Руки. Желудок, который переваривает тысячу отжиманий. И сердце, которое не умеет сдаваться. Это всё, что нужно. Чакра — это удобная ложь, которой оправдывают лень. Настоящая сила рождается в мышцах и закаляется в боли. Он вдруг резко выпрямился, встал во весь рост и протянул руку. — Выходи. Наруто посмотрел на ладонь. Большую, шершавую, с мозолями на мозолях. Обычно, когда кто-то протягивал ему руку, это была ловушка. Удар под дых или пинок, когда ты пытаешься подняться. Но этот человек… этот человек улыбался. Без насмешки. Без превосходства. Солнце уже село, но от его улыбки было светло, как днем. — Выходи, — повторил Гай. — Сделаем из тебя оружие. --- Наруто выполз. Это было унизительно — на четвереньках выбираться из щели, потому что нога не слушалась, а ребра ныли при каждом вдохе. Он чувствовал, как грязь въедается в разбитые костяшки. Чувствовал, как воняет от его собственной куртки — засохшей кровью и потом. Он ожидал, что зеленый мужчина рассмеется. Или поморщится. Или хотя бы отступит на шаг. Но Гай вместо этого опустился на одно колено и посмотрел на него снизу вверх. — Сколько тебе лет? — Д… девять. — Девять, — повторил Гай. — Хороший возраст. Нежный. Пластичный. Еще не поздно превратить тебя в чудовище. Он схватил Наруто за подбородок и повернул его лицо к свету уличного фонаря. Осмотрел синяки, ссадину на скуле, рассеченную бровь. — Тебя бьют слабо, — вынес вердикт Гай, отпуская его. — Без любви. Без искусства. Просто тычут ногами, как мешки с картошкой. Никто не учил тебя, как падать. Никто не учил тебя, как вставать. Этому научу я. — Зачем? — выдохнул Наруто. Вопрос вырвался раньше, чем он успел его обдумать. — Я тебя не знаю. Ты… ты первый раз меня видишь. Зачем тебе какой-то отброс? Гай посмотрел на него долгим взглядом. — Ты знаешь, кто такой Ли? Наруто мотнул головой. Он не знал никого. Люди для него были либо обидчиками, либо молчаливыми стенами, которые проходили мимо. — Рок Ли, — сказал Гай, — мой ученик. Ему одиннадцать. У него нет чакры. Ни капли. Его дразнят в Академии. Называют неудачником. Бьют. И он плачет. Гай замолчал, и в этой тишине Наруто впервые услышал что-то, кроме собственного дыхания. Где-то далеко смеялись дети. Работали фонари. Жизнь шла своим чередом. — Он плачет, — повторил Гай. — А потом надевает утяжелители и бежит пятьсот кругов вокруг деревни. Он бьет грушу до крови. Он не сдается. И знаешь почему? Наруто не знал. — Потому что я сказал ему: ты можешь стать великим шиноби без чакры. Я сказал ему это, когда он был на дне. И он мне поверил. — Гай улыбнулся, и в этой улыбке вдруг проступило что-то невероятно уязвимое. — А теперь я говорю это тебе. Он снова протянул руку. — Ты можешь. Стать. Великим. Наруто смотрел на эту руку, и в груди у него что-то хрустнуло. Как лед на весенней реке. Он не знал, что это — надежда. Он забыл это слово три года назад. Но сейчас оно вдруг вернулось, неуклюжее и чужое, и укусило за сердце. Он взял его за руку. Ладонь Гая оказалась горячей, как печка. И когда она сомкнулась вокруг его пальцев, Наруто впервые за долгое время почувствовал не страх, а тяжесть. Тяжесть чужого обещания. — Я умею только проигрывать, — прошептал он, глядя в землю. — Значит, начнем с нуля, — ответил Гай. — Ноль — прекрасное число. От него можно отталкиваться. Он поднял Наруто на ноги. Ребенок покачнулся, и Гай придержал его за плечо. Наруто ожидал, что сейчас последует удар — за слабость, за то, что он такой никчемный. Но удара не было. Вместо этого Гай хлопнул его по спине так, что искры из глаз посыпались. — Завтра в пять утра. Северные ворота. Опоздаешь — сто приседаний! И он ушел. Просто развернулся и пошел прочь, громко топая сандалиями по мокрой брусчатке. Наруто остался стоять в переулке, пошатываясь, с чужой теплотой на ледяных пальцах. Он сжал и разжал кулак. Ладонь все еще помнила прикосновение. — Дурак, — сказал он пустоте. А потом сел на холодную землю и заплакал в первый раз за два года. Не от боли. Не от унижения. А от чего-то такого, что не умел называть. Может быть, от того, что кто-то наконец посмотрел на него, как на человека. Он плакал долго. А потом вытер лицо рукавом, достал из кармана последний заплесневелый сухарь — припрятанный на черный день — и съел его, медленно, как причастие. Завтра в пять утра он должен быть у северных ворот. Он будет. --- В ту ночь Гай не спал. Он сидел на крыше своего дома, глядя на звезды, и перебирал в голове лицо ребенка. Серые глаза, в которых не было света. Синяки, похожие на гнилые сливы. И этот голос — сломанный, как старая игрушка. — Я нашел еще одного, — сказал он тихо куда-то в темноту. — Прости, что так поздно. Где-то в ветвях дерева ухнула сова. Ему показалось, что он услышал ответ. Но это, наверное, был просто ветер. Он улыбнулся. Завтра начинается новая история.