Devoured: The Serpent and the Pomegranate // Змея, проглотившая гранат

«Я вдруг подумал о странном». В конце концов, единственное существо, которое имеет для Амона какую-то ценность — или, по крайней мере, так кажется со стороны — это он сам, Наин. Утешая себя этими мыслями, Наин всё же ощущал порой невыносимое чувство одиночества и пустоты. Он почитал Амона, любил его, но вместе с тем в нем поднимались запретные чувства, смешанные со страхом. Бывали моменты, когда Великий храм, полный любимых Амоном сокровищ и драгоценностей, начинал казаться ему удушающей тюрьмой. Отгоняя тоску, Наин постарался придать голосу бодрости: — Амон, сегодня стоит чудесная погода. Но, пожалуй, немного жарковато — было бы здорово спустить на озеро лодку и отдохнуть в прохладе. Наин принялся рассказывать о недавнем случае, когда они катались по озеру и один из жрецов свалился в воду, устроив настоящий переполох. Он долго говорил, чувствуя, что Амон слушает, а затем, набравшись смелости, предложил: — Может, в следующий раз вы отправитесь со мной? Было бы весело. — Вот как. Ответ, в котором невозможно было уловить ни согласия, ни отказа, разочаровал Наина. Разговоры с Амоном всегда походили на монолог. Каждый раз после таких бесед он чувствовал себя не супругом бога, а домашним любимцем, выпрашивающим ласку. Казалось, Амон слушает, но никто не знал наверняка, слышит ли он хоть слово. Лишившись тем для беседы, Наин молча грыз финики, посыпанные золотой пыльцой. Даже будучи Ша, он и Амон находились на разных ступенях. Наина всегда мучил вопрос, о чем думает Амон, как он к нему относится, но спросить он не смел. Стоило ему отложить недоеденный финик, как жрец тут же подбежал с льняной салфеткой и убрал остатки. Щеки зачесались. Амон имел привычку откровенно пялиться на Наина, пока тот ел или пил. Наин упрямо смотрел в свою тарелку. Амон никогда не делал замечаний по поводу еды, но при случайной встрече взглядов у Наина всякий раз холодело сердце. Кощунственная мысль, но порой ему казалось, что глаза Амона — точно у рептилии… Когда Наин упорно продолжил пить вино, притворяясь, что ничего не замечает, Амон наконец отвел свой цепкий взгляд. Затем, лениво протянул: — Скучно. Рука Наина дрогнула, и он едва не выронил золотую чашу. Не успел он открыть рот, как вперед выступил Осен Ияд: — Ша Амон, если вам скучно, не пожелаете ли вы насладиться развлечением, что подготовил этот преданный слуга? При слове «развлечение» плечи Наина невольно напряглись. Амон безразлично подпер голову рукой. Осен Ияд, привыкший к отсутствию ответа, отдал приказ: — Приведите их. Наин крепко сжал подлокотники кресла. Ни одно из «развлечений» Осена еще не принесло ему радости. Но кто посмеет перечить Амону? Вскоре появились двое крепких мужчин в тяжелом снаряжении. Судя по загорелой коже, испещренной шрамами, это были рабы. Они были одеты в доспехи, совершенно непрактичные по сравнению с экипировкой солдат Амона. Чтобы их можно было различить, на плече одного красовался красный знак, у другого — синий. В руках они держали дубины. Упав на колени, они простерлись в глубоком поклоне: — Ничтожные рабы приветствуют великих и всемогущих богов. Осен Ияд бросил взгляд на Амона и громко скомандовал: — Отныне вы должны дарить развлечение Ша. Это честь, недоступная вашему сословию, так будьте благодарны. — Мы будем благодарны даже в загробной жизни. В их словах сквозила дрожь, но не было ни малейшего колебания. Удовлетворенный Осен Ияд спросил: — Можем ли мы начать, Ша? — Приступай. Амон дал разрешение без всякого интереса. Осен посмотрел на Наина, но тот лишь плотно сжал губы. Жрец ударил в небольшой гонг. Рабы подняли дубины и щиты, медленно кружа друг против друга. Пара секунд — и они, издав яростный крик, бросились в атаку. Дубины со свистом рассекали воздух. Шипованная булава задела плечо бойца с красным знаком. Послышался глухой стон, и Наин невольно дернулся. — Сражайтесь усерднее, ничтожества! Боги взирают на вас! — взревел возбужденный Осен, пытаясь придать голосу величия. Наин отвернулся от рабов, готовых в любой момент размозжить друг другу черепа, и посмотрел на окружающих. Осен Ияд и все присутствующие следили за смертельной схваткой с жадным любопытством. С каждым вскриком рабов и каждой каплей крови их холеные лица лишь сильнее раскрасневались от восторга. Наин поспешно сделал глоток вина, пытаясь спрятать взгляд. Он мечтал, чтобы это закончилось, но Амон, наблюдавший за бойней с блестящими глазами, вдруг спросил: — Ну как? Веселее, чем кататься на лодке? Их взгляды встретились. Наин с трудом проглотил вино и попытался ответить невозмутимо: — Мне… мне больше нравится кататься на лодке, Амон. — Вот как? Жаль, что ты не умеешь по-настоящему наслаждаться таким весельем. Времени у нас много, так что со временем привыкнешь. Это не было насмешкой. Амон говорил искренне, и от этого по спине Наина пробежал холодок. Не зная, как ответить, он лишь неловко улыбнулся. В этот момент раб с красным знаком получил удар цепом, выплюнул кровь и, тяжело дыша, повалился на землю. Победитель высоко поднял цеп. Удар пришелся точно по голове поверженного. Наин побледнел и в ужасе отвел глаза. *Пак, пак, хрусть…* Звук был до того отчетливым, словно кровь брызнула прямо в уши. Даже закрыв глаза, он не мог заглушить этот звук. Амон смотрел на смерть с легкой улыбкой. Для бога войны вид умирающего — лучшее зрелище. Победитель принялся сдирать с павшего трофеи и гордо смеяться. Ру, перестав обмахивать Наина, громко захлопал в ладоши, радуясь зрелищу. — Ша Амон, надеюсь, мое развлечение пришлось вам по душе, — Осен Ияд, чье лицо было забрызгано кровью, широко улыбнулся и отвесил глубокий поклон. Жрецы вокруг тоже сияли от восторга. Все были счастливы, и лишь Наин прижал руку к губам, сдерживая тошноту. --- Вечером в честь успешной охоты устроили пир. Пока жрецы и рабы суетились с подготовкой, Наин вернулся в свое святилище и без сил рухнул на ложе. Перед глазами стояли кровавые пятна и крики умирающих. Тошнота немного отступила, но настроение было испорчено окончательно. В Великом храме людей убивали часто — во славу богов. Чаще всего — заставляя сражаться друг с другом ради Амона, бога войны и битв. И каждый раз толпа ликовала. Но Наин никогда не находил в этом радости. Честно говоря, для него это было ужасно. После таких зрелищ он днями не мог прийти в себя. «Я что, не такой, как все? …Наверное, это я ненормальный». Почему все так возбуждаются, глядя на смерть? Даже если это низкие рабы, Наин не находил в их гибели ничего приятного. Сколько бы раз он это ни видел, привыкнуть не мог. Ему становилось дурно при одном упоминании «развлечений» Осена. — Наин, намазать вам хлеб инжирным джемом? — Попо, отослав всех слуг, принялась нежно разминать ему плечи. Наин молчал, и Ру, занятый хлебом, проворчал: — Ох, Наин, вы всегда были слишком мягкосердечны. Что в том, что пара рабов сдохла? Это же редкое зрелище, такого за стенами храма не увидишь. — Вот и смотри это сам, сколько влезет, — ответил Наин, уткнувшись лицом в подушку, набитую гусиным пухом. Ру перебрался поближе и зашептал, продолжая обмахивать его веером: — Это же ваш любимый инжирный джем, неужели не будете? Наин продолжал игнорировать его, и Ру начал театрально чмокать, изображая, как это вкусно. Наин лишь усмехнулся: аппетита всё равно не было. Вытерев испачканные джемом пальцы полотенцем, которое ему подал раб, Ру добавил: — Вам, как высокому Ша, не понять, но цена этим двоим рабам вместе взятым — меньше стоимости одной коровы. А тот, что победил, теперь может купить себе свободу и стать богачом. Разве это не шанс? — Я не бог войны, чтобы находить в этом удовольствие. — Ох, ну надо же… — Ру цокнул языком, бросил полотенце рабу и начал втирать в руки благовония. Затем он принялся бережно расчесывать волосы Наина, напевая: — Ша Наин, бог-защитник рабов Трастасы… — Хватит, Ру. — Ша Наин, бог любви и мира… — Я сказал: хватит. Ру продолжал дразнить его, и Наин, вскочив, указал на пол. Ру привычно опустился на колени и поднял руки. Попо, закончив массаж, отвесила ему подзатыльник. Ру жалобно взвыл. Наин слабо улыбнулся, и Ру принялся стонать еще громче, чтобы потешить господина. — Наин, не пора ли начинать подготовку к пиру?