Devoured: The Serpent and the Pomegranate // Змея, проглотившая гранат

Наин плотно сжал губы, сопротивляясь, но Амон лишь улыбнулся. Когда он развел дрожащие ноги Наина, тот посмотрел на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Разумеется, это было невозможно, но по ощущениям казалось, будто Амон пытается войти в него всем кулаком. Наин не успел даже попросить о секунде передышки, как его пронзила толстая головка. — …А-а-а! — крик вырвался сам собой. Несмотря на то, что он старательно подготовился, чтобы не получить травм, от этого ощущения дыхание перехватило. Амон, перехватив одну из рук Наина, хаотично мечущуюся по простыням, сцепил пальцы в замок и с силой подался вперед. От жестокого растяжения Наин зарыдал. Слёзы потекли по щекам, и Амон принялся слизывать их с губ. Низкий голос зазвучал прямо над ухом: — Ха… каждый раз как в первый, вечно ты доставляешь столько хлопот. Разве нет? — У-х, х-хнык… Наин, едва способный дышать, был вынужден согласиться. Сколько бы раз это ни происходило, привыкнуть к такому было невозможно — вероятно, из-за чудовищного размера Амона. Пока Наин не пришел в себя, бог замер, позволяя ему перевести дух, и ласково вылизывал каждый дюйм кожи, до которого мог дотянуться. Не прекращая соединения, он принял от жреца новую порцию благовонного масла и влил его прямо в место их связи. Он совершал короткие, неглубокие толчки, чтобы масло глубже пропитало ткани, и Наин часто хватал ртом воздух. Он был на пределе, но Амон не собирался проявлять милосердие. Огромное, пронзающее насквозь естество двигалось внутри, не покидая его ни на миг, и казалось, что от этих толчков расходятся кости таза. Несмотря на боль от такого глубокого проникновения, член Наина снова налился кровью и затвердел. Опыт научил его, что ждет впереди, и тело отозвалось само собой. — Ты так откликаешься, Наин, это радует меня, — произнес Амон, поглаживая сочащуюся предсеменной жидкостью головку. Наин лишь мотнул головой. Амон улыбнулся и кончиком пальца с нажимом прошелся по самому отверстию. — А! А-а! От невыносимого раздражения Наин выгнулся дугой. Он впился пальцами в простыни, пытаясь сдержать желание вырваться. Цель Амона была очевидна: он хотел сломить его. Наин, не желая издавать звуков при жрецах, сдерживался до последнего, но в конце концов начал умолять: — Прошу, Амон… умоляю! Даже когда он пытался поджать ноги, Амон, надежно закрепившийся между ними, не сдвинулся ни на дюйм. Как только Амон начал двигаться всем корпусом, Наин запрокинул голову. Мучительно, но эта мука приносила такую вспышку наслаждения, что перед глазами сверкали искры. Даже если Наин и пытался убедить себя, что не любит этого, Амон не собирался прислушиваться. — Ха… х-х… а-а! Амон, умоляю, а! Довольно… — Ха-ха… На мольбы Наина Амон ответил лишь смешком, будто находя его сопротивление очаровательным. Он болезненно прикусил его за ухо и приказал: — Ты такой милый. Попроси меня еще. Рука, сжимавшая чувствительную плоть, двигалась всё быстрее. Наин закричал, когда оргазм, пришедший слишком быстро, выгнул его тело судорогой. В этот миг жрецы в комнате перестали существовать для него. Амон, с удовольствием наблюдая за его агонией, слизывал семя со своих рук, прижимая Наина к кровати. Звуки влажного трения тел оглашали покои, становясь всё более откровенными. Всё закончилось лишь тогда, когда птицы за окном замолкли, устав от утренней суеты. Когда Амон наконец отстранился, жрецы, до того застывшие в поклоне, вскочив, принесли теплую воду и полотенца. Они с величайшей осторожностью омыли богов и нанесли масло с тонким ароматом. Наин, обессиленный с самого утра, безвольно лежал, позволяя жрецам ухаживать за собой. Он долго не мог пошевелиться, прежде чем наконец слабо поднялся. Амон уже встал и облачался в свои одежды. Как только Наин сошел с кровати, жрецы облачили его в нижнее белье. Поверх надели юбку, а затем принялись расчесывать спутавшиеся волосы. Гребень, сделанный из золота с инкрустацией из аметистов и сердоликов в виде птиц и ягод, мягко скользил по прядям. Пока одни жрецы ухаживали за волосами, другие накрыли завтрак: свежие фрукты, пропитанные влагой, легкий хлеб, кисловатое вино и мясо голубя. Из-за того, что утро выдалось таким бурным, Наин ощущал дискомфорт и с трудом уселся на мягкое кресло. Стоило ему вздохнуть, как сильные руки обвили его талию. Не успел он обернуться, как его подняли и усадили на колени Амону. Тот позволил ему вытянуть ноги на длинной скамье и удовлетворенно потерся губами о его шею. — Ты вздыхаешь. Тебе больно? — Нет, всё хорошо… — тихо ответил Наин, прижимаясь к Амону. Он чувствовал себя неловко, сидя у него на коленях, словно маленький ребенок, и все еще ощущал неприятную тяжесть внутри, но острой боли не было. Амон начал кормить его с рук кусочками хлеба с джемом, виноградом и гранатовыми зернами. Жрецы тут же подстраивались, поднося блюда с нужной стороны. Наин с удовольствием принимал заботу, хотя сам Амон к еде даже не притронулся. Так было всегда: после утренней близости он словно был сыт самим Наином. Тот порой чувствовал, что его буквально «съедают»… После неспешного завтрака пришло время облачиться в официальные одежды. Вчерашние украшения унесли, а вместо них доставили новые: серебряные аксессуары с лазуритом и фаянсом. Когда жрецы принесли свитки, требующие одобрения богов, Наин поднялся. — Ша Амон, я удалюсь. Амон, с легкой скукой просматривавший документы, лишь кивнул. Иногда он был невероятно ласков, а иногда — совершенно безучастен. Наин вновь ощутил это гнетущее чувство: будто он всегда нуждается в Амоне больше, чем тот в нем. Порой он ловил себя на противоречивом желании — чтобы Амон его не отпускал, или, наоборот, чтобы он перестал его удерживать вовсе. Внутри него вечно боролись любовь, страх, желание быть ближе и жажда побега. Дорога из святилища Амона до покоев Наина заняла двадцать минут. Святилище Амона было самым закрытым местом в храме — здесь не ступала нога раба, а лишь избранные жрецы из знатных родов, обученные не беспокоить бога, имели право прислуживать ему. Поэтому свита Наина ждала его снаружи. Ру, от скуки чертивший что-то на песке, при виде господина оживился. В его взгляде мелькнула зависть, когда он заметил следы Амона на теле Наина. — Сегодня жаркий день, отправимся на озеро, — скомандовал Наин. Жрецы поклонились, и рабы поднесли паланкин. В этот момент к Наину подошли двое воинов в легком доспехе. — Смиренный слуга приветствует Ша Наина. Я — Сейнка Хоан, — прохрипел мужчина лет сорока со шрамом на щеке, из-за которого его губы казались перекошенными. Рядом с ним стоял молодой человек с хитрым прищуром: — А я — Иу. Хоан — древний, знатный род, в то время как Иу явно был простолюдином, пробившимся благодаря талантам. — По приказу Ша Амона, с сегодняшнего дня мы — ваши телохранители, — отрезал Хоан. — Амон приказал? Зачем? — удивился Наин, оглядываясь на свою многочисленную свиту. Его и без того охраняли двадцать жрецов и тридцать рабов, готовых отдать за него жизнь. Но на вопрос никто не ответил. — Я лишь исполняю волю Ша Амона, — последовал сухой ответ. Наин лишь недовольно сжал губы. Отказываться от охраны бога было бессмысленно. Он забрался в паланкин и приказал трогаться, решив, что Амон просто решил усилить его безопасность.