Devoured: The Serpent and the Pomegranate // Змея, проглотившая гранат

— Амон, а-а, мне больно… — простонал Наин, чье тело содрогалось от непривычно грубого вторжения. — Скоро тебе станет хорошо, — прошептал Амон, впиваясь губами в его горящее ухо. Следующий толчок был таким резким, что Наин вскрикнул, но в ту же секунду в самую глубь его сознания ударила молния первобытного наслаждения. От этого шока остатки сна окончательно испарились, сменяясь мутной пеленой экстаза. Каждый удар Амона, каждый его жест превращали боль в нечто невыносимо сладкое, заставляя Наина забыть обо всем на свете. Амон, словно чувствуя этот переход, обхватил его между ног. Несмотря на то, что Наин был в состоянии крайнего возбуждения, он был обессилен, а его собственное тело уже давно изнемогало от бесконечных ласк. Однако стоило руке бога коснуться его, как Наин выгнулся дугой, его дыхание сбилось в судорожный ритм. Амон не просто владел им — он наслаждался каждой деталью, каждым стоном, каждым следом, который он оставлял на этой податливой коже. Он нежно, но властно сжимал грудь Наина, зная, что именно сочетание боли и удовольствия доводит его до края. — А, а! А-а… Амон, нет, не надо! — Наин метался, его бедра дрожали в конвульсиях, когда он вновь достигал пика — сухого, без единой капли сил. Глаза его закатились, а губы беззвучно шевелились. Амон, с удовлетворением вглядываясь в это опустошенное лицо, впился в его губы, слизывая остатки стонов. Внезапно он нахмурился, почувствовав, как пересох язык Наина. Даже в разгар страсти он помнил о нуждах своего «сокровища». После того как всё закончилось, он напоил его водой из своих рук, и лишь когда жажда Наина была утолена, он позволил жрецам омыть их тела. Когда Наин пришел в себя, он с трудом дышал, словно только что вынырнул из глубоких вод. Прошло немало времени, прежде чем он смог спросить: — Как я… оказался в твоем святилище? — Я принес тебя сам, пока ты спал. Наин с трудом вспомнил те фрагменты памяти после ритуала Осена Ияда. Его сознание было таким затуманенным, что события слились в одну бесконечную череду близости. После легкого завтрака, когда силы начали возвращаться, Наин решился спросить: — Как прошла охота на магических зверей? — Как и всегда. Амон перебирал пальцами его черные волосы, словно шелк. Затем он приказал жрецу принести лиру. Амон начал расчесывать волосы Наина с такой удивительной нежностью, что тот не заметил, как снова провалился в сон. Проснулся он уже на закате. Прохладный ветер, пахнущий розовым вечером, колыхал льняные занавески. Наин прислушался: кто-то играл на лире так божественно, что сердце замерло. Он открыл глаза и увидел Амона. — Хочешь поесть? — спросил бог, откладывая инструмент. — Да… но эта музыка… она была прекрасна. Амон ласково коснулся его щеки. В его золотых глазах, обычно холодных, мерцало что-то похожее на тепло. Наина пугала эта мощь, но в то же время осознание того, что столь безжалостное существо избрало его своим фаворитом, пьянило. Он прижался щекой к руке Амона, ища безопасности в этом пугающем объятии. — Это мелодия того, кто жил у реки, где кричат чибисы, — ответил Амон на вопрос о песне. — Ты встретил его на охоте? — Нет… — Амон на мгновение погрузился в далекое прошлое. — Это было более пятисот лет назад. Наин замер. Пятьсот лет? Амон хранил память о ком-то так долго? В его груди всколыхнулась волна ревности, смешанная со страхом. Неужели он не был единственным? Амон протянул ему лиру.