Покорение Черного Лотоса

— Да ты настоящий псих! У тебя вообще стыда нет! Каким бы жестоким ни бывал молодой господин Цзян, в гневе он не умел опускаться до грязных ругательств. В конце концов, его воспитывали как цивилизованного человека. Он никогда не бывал на социальном дне и не общался с маргиналами, поэтому все его оскорбления звучали на редкость однообразно. Подобные упреки не производили на Гу Тана ни малейшего впечатления. Золотая молодежь, крутившаяся возле Цзян Хуайшэна, не смела распускать язык в адрес самого наследника, но это не мешало им с презрением смотреть на Гу Тана. Все они собрались здесь ради одного — лизать чужие сапоги. Так почему же какому-то выскочке из провинциального захолустья удалось закрепиться на этом месте, а им, детям богатых родителей из мегаполиса, нет? На самом деле Гу Тан был по-настоящему красив. От Вэнь Синьи он унаследовал безупречно светлую кожу, ничем не уступавшую ухоженным лицам столичных жителей. Его выговор был идеальным, да и после переезда в мегаполис успеваемость не покатилась по наклонной — он стабильно держался на уровне крепкого середнячка. Вот только для желающих устроить травлю повод найдется всегда. Ему припоминали гибель отца, повторное замужество матери, которая воспринимала старшего сына как обузу, и полное отсутствие опоры. Дети, оставшиеся без родительской защиты, всегда становятся легкой мишенью. В первые годы после переезда Гу Тану пришлось наслушаться в свой адрес немало мерзостей. Чаще всего его клеймили подхалимом Цзян Хуайшэна. Поначалу Гу Тан из-за этого злился, но со временем просто привык. Дело было не в том, что он смирился с оскорблениями. В лицо ему мало кто решался сказать хоть слово. В основном грязь лили за его спиной. Но если Гу Тан случайно подслушивал подобные разговоры, а дарители оскорблений упорно отказывались следить за языком в его присутствии, он просто подстерегал их в тихом месте и жестоко избивал. Он наказывал их за каждое паршивое слово. Нескольким ублюдкам он сломал ноги, некоторых отправил на больничную койку. И пусть эти мажоры понятия не имели, кто именно на них напал, их былая спесь улетучивалась мгновенно. По-настоящему ранить Гу Тана могли лишь две фразы: «Твой отец сдох» и «Собственная мать тебя бросила». Однако со временем даже их яд перестал действовать. Чувства постепенно выгорели, и теперь эти слова не задевали его за живое. Натолкнувшись на абсолютно бесстрастный взгляд Гу Тана, Цзян Хуайшэн осекся. Ему стало не по себе от этого жуткого, немигающего взора. — Мечтать не вредно! Иди к черту! Пойти на поводу у лакея так просто было выше его сил. Цзян Хуайшэн привык к гордости, власти и вечному пьедесталу. Как он мог позволить цепному псу, который всегда ластился у его ног, переступить черту? Это было возмутительно, это переворачивало всю его картину мира с ног на голову! С ледяным выражением лица он разорвал абсурдный контракт в клочья, швырнул обрывки на пол, развернул электрическую коляску и нажал на кнопку, стремясь как можно скорее покинуть эту тесную, убогую конуру Гу Тана. Конечно, про конуру он преувеличивал. Чтобы Гу Тану было удобнее круглосуточно прислуживать молодому хозяину, ему выделили отдельное жилье прямо на территории родового поместья Цзян. В старом особняке держали огромный штат прислуги, но в главном доме имели право находиться только члены семьи. Все остальные жили за его пределами. Для персонала предназначались два одинаковых белых корпуса, весьма живописно смотревшихся среди ухоженной зелени сада. Левое здание занимали обычные горничные, отвечавшие за уборку. Изнутри оно напоминало улучшенное студенческое общежитие: несколько комнат объединялись в общий блок, где у каждого был свой личный уголок. Правое здание снаружи выглядело точно так же, но его внутренняя планировка разительно отличалась. Здесь селились люди с куда более высоким статусом: старшая экономка, управляющий и некоторые важные гости. Из уважения к памяти погибшего отца — а точнее, чтобы Гу Тану было проще исполнять обязанности верного лакея при Цзян Хуайшэне, — его поселили именно в правом корпусе, выделив огромную отдельную квартиру площадью в двести квадратных метров. Для обычных людей такое жилье сочли бы роскошью, но для Цзян Хуайшэна оно оставалось убогой, тесной конурой. В конце концов, одна только гардеробная молодого господина превышала двести квадратных метров, и подобных комнат у него было несколько. Упомянутая им теснота тоже была понятием относительным. Высота потолков в корпусе для персонала составляла стандартные три метра, а общая высота здания — двенадцать метров. Главный же дом усадьбы имел три этажа и мансарду, но высота одного только парадного холла достигала двадцати метров, а каждый этаж в высоту был не менее шести. Старинное родовое поместье семьи Цзян раскинулось на вершине холма в самом престижном районе города, и вся эта огромная территория являлась их частным владением. Главное здание представляло собой уникальный исторический памятник с двухсотлетней историей. Оно было возведено на века и даже спустя еще двести, а то и пару тысяч лет стояло бы посреди частного сада, без малейшего риска превратиться в аварийное жилье. Его архитектурный стиль, историческая ценность и внутреннее убранство не шли ни в какое сравнение с постмодернистскими постройками вроде корпуса прислужников, наскоро свинченного из железобетона и кирпича. Для Принцессы на горошине, привыкшей жить в замке, квартира Гу Тана действительно казалась не более чем собачьей будкой. Цзян Хуайшэн заехал в лифт с мрачным лицом. Там он натолкнулся на дежурного слугу, который поспешно нажал для него кнопку: — Молодой господин Хуайшэн. Цзян Хуайшэн, чье лицо от ярости потемнело так, словно с него готовы были закапать чернила, проигнорировал приветствие и, едва двери открылись, тут же вылетел на своей коляске прочь из здания. Он подсознательно вскинул голову и увидел Гу Тана, стоявшего на балконе. Они находились на юге, и поскольку в этом прибрежном городе порой случались тайфуны, балконы здесь проектировали открытыми. На балконе четвертого этажа не было перил — лишь густые заросли красивых вьющихся растений. В этом сезоне бугенвиллея цвела вовсю. Среди ярких бутонов застыл высокий, стройный и чертовски красивый молодой человек. На нем была черная рубашка, и сам он сейчас походил на траурную бабочку, опустившуюся на цветы. Прыжок с четвертого этажа если и не убил бы его на месте, то гарантированно превратил бы в калеку. — Гу Тан! В голосе Цзян Хуайшэна клокотала ярость. Его благородный, чарующий тембр сорвался, словно профессиональный скрипач, собиравший мировые концертные залы, вдруг превратился в бездарного новичка — звук вышел резким, пронзительным и оглушительным. Гу Тан посмотрел на него сверху вниз и беззвучно зашевелил губами. Цзян Хуайшэн, который в детстве специально обучался чтению по губам и языку жестов ради благотворительных визитов в приюты, безошибочно разобрал фразу: «Если посмеешь уехать, я прыгну». Это не было блефом — Гу Тан действительно готов был шагнуть в пустоту. На нем не было никакой страховки, и падение означало бы для него верную смерть. Этот ублюдок явно метил прыгнуть так, чтобы рухнуть прямо на него и раздавить к чертям! Цзян Хуайшэн и сам считал себя безумцем, но сегодня осознал, что Гу Тан куда безумнее. Этот парень годами так искусно притворялся покорным, что Цзян Хуайшэн начисто потерял бдительность, ослепленный преданностью пса, которого пинал изо дня в день. Сам по себе Цзян Хуайшэн оставался глубоко хладнокровным человеком. Даже если бы кто-то прыгнул с крыши и со шлепком разлетелся на куски прямо перед его глазами, забрызгав все вокруг мозгами, его сердце бы не дрогнуло — он лишь брезгливо выругался бы, что смертник выбрал настолько неподходящее место. Но Гу Тан был совсем другим случаем: Гу Тан держал в руках его собственную жизнь! Цзян Хуайшэн прожил восемнадцать лет, и, несмотря на колоссальные финансовые возможности клана Цзян, после долгих и кропотливых поисков им так и не удалось найти ни единого человека с идеальной совместимостью. Сколько он сам протянет, таща за собой это слабое, изъеденное болезнью тело? Пять лет? Восемь? Десять? Если Гу Тан сейчас разобьется насмерть, доживет ли он вообще до появления следующего донора, предназначенного ему судьбой?! Сколько раз в жизни бывает эти восемнадцать лет? Он до ужаса боялся, что до конца своих дней так и не встретит второго такого человека. Цзян Хуайшэн в бешенстве стиснул зубы, с досадой подумав: «Почему трупы не могут становиться донорами костного мозга?» Как гласит пословица, голому рубаха не нужна, сильный боится наглого, а наглый — того, кому плевать на собственную жизнь. У Цзян Хуайшэна было слишком много богатств и привилегий, от которых он не готов был отказываться, в то время как Гу Тан превратился в опасного психопата с суицидальными наклонностями. В каком-то смысле этот бесстрашный Гу Тан сейчас был абсолютно непобедим. — Ну, погоди у меня! — злобно выплюнул молодой господин Цзян, но его руки уже послушно развернули инвалидную коляску обратно к четырехэтажному корпусу. Когда двери лифта на четвертом этаже открылись, Гу Тана, только что любовавшегося видом сверху, на балконе уже не было. Он совершенно спокойно ждал у дверей своей квартиры и даже неторопливо наливал чаю. Гу Тан вел исключительно дисциплинированный и здоровый образ жизни, разительно отличаясь от малолетних хулиганов, которые втихаря курили и пили алкоголь. Он употреблял только чай, причем крепкий — самый обычный Лапсанг Сушонг, густой и горький. Цзян Хуайшэн свирепо уставился на Гу Тана. Он прекрасно понимал, что этот парень осознанно идет напролом в тигриное логово, но все же попытался напоследок оказать хоть какое-то сопротивление. — Где контракт? Предыдущий кусок бумаги не считается. Пиши новый. Гу Тан медленно достал целую стопку точно таких же новых контрактов: — Я напечатал много копий, можешь рвать сколько угодно. — Гу Тан, подумай хорошенько, что с тобой будет после того, как ты отдашь костный мозг? Тебе может стать хуже, чем если бы ты просто сдох, ты потеряешь абсолютно все. Материнскую любовь, которой так жаждешь, свою жизнь, свое будущее. Если ты проявишь послушание сейчас, у тебя еще может быть хороший финал. Наша семья способна отправить тебя на учебу за границу, я даже могу отписать тебе долю в Mingyuan Group. У Цзян Хэ всего один процент, а я могу дать тебе пять! Цзян Хуайшэн сжимал в пальцах ручку, глядя на уже выведенное в графе «Сторона А» имя Гу Тана, и все никак не решался поставить свою подпись. Для него деньги оставались всего лишь цифрами. Если бы богатством можно было откупиться, вернув себе достоинство и жизнь, он бы не раздумывая заплатил эту ничтожную цену. Гу Тан спокойно посмотрел на него: — Мне плевать. Чем влачить жизнь, полную мучений, я предпочту быструю смерть. Его характер был до ужаса похож на отцовский: он любил до такой степени, что хотел жить, и ненавидел до такой степени, что готов был умереть. Возможно, для многих такой максимализм показался бы глупым и ребяческим, но Гу Тан жаждал мести. Его никогда не заботила эта показная роскошь. Даже если бы ему пришлось ютиться в одиночку в каморке в десяток квадратных метров, питаясь отрубями и дешевыми овощами, ему было бы все равно. Но без мести он гарантированно зачах бы и умер в глубоком унынии. Помимо медицинских результатов, у Гу Тана имелось еще одно заключение — психологической экспертизы. Его ментальное здоровье было серьезно подорвано, в нем закипала опасная агрессия. Все, кто заставил его страдать в этом удушающем водовороте, обязаны были понести наказание. Такова была простая система ценностей обычного человека по имени Гу Тан. — Псих... Извращенец! Цзян Хуайшэн окончательно капитулировал. Он с силой нажал на перо, яростно выводя размашистую подпись — да так, что стержень едва не прорвал бумагу насквозь! Гу Тан пододвинул к нему второй экземпляр контракта, счастливо улыбнувшись и даже обнажив свои обычно тщательно скрываемые маленькие клыки: — Цзян Хуайшэн, два экземпляра. Приятного сотрудничества.