Покорение Черного Лотоса

— Молодой господин? Гу Тан и Цзян Хуайшэн остались в комнате одни. Управляющий уже связался со старым особняком и перебронировал билеты. Теперь он возвращался, чтобы доложить обо всем Цзян Хуайшэну. Он не стал врываться без предупреждения, а вежливо, как обычно, трижды постучал в дверь. Гу Тан словно очнулся и поспешно оттолкнул Цзян Хуайшэна. Тот сидел на кровати, опираясь на валик под поясницей, и от неожиданного толчка откинулся назад, ударившись головой об изголовье. Мягкая опора смягчила удар, но комната все равно огласилась отчетливым стуком. Цзян Хуайшэн замер в легком ошеломлении, недоверчиво глядя на Гу Тана. Гу Тан вытер рот. Его губы влажно блестели, и он без всякого зеркала понимал, насколько сильно они покраснели. Он отвернулся и громко спросил: — Что-то случилось? Управляющий слегка приоткрыл дверь, чтобы его было лучше слышно, но сам переступать порог не стал. — Председатель уже в курсе, — доложил он из коридора. — Господин Цзян и госпожа тоже извещены. Они просили передать, чтобы молодой господин как следует отдохнул. Он осторожно спросил: — Я ведь не потревожил покой молодого господина? Управляющий был сравнительно молод, он проработал в семье Цзян всего два года. Только сейчас он с опозданием понял, что оплошал: следовало сначала обратиться к Гу Тану. В конце концов, при сильной лихорадке часто болит голова, и молодой господин мог просто спать, а его разбудили. Лицо Цзян Хуайшэна потемнело, и он холодно процедил: — Сгинь. — Да, простите, молодой господин Хуайшэн! Позовите меня, если что-нибудь понадобится. Управляющий вытер холодный пот со лба и поспешил обратно к стойке регистрации. Оттуда он связался с кухней и распорядился приготовить кашу. В этом отеле подавали в основном местную кухню, многие блюда были сырыми и совершенно не подходили для нежного желудка молодого господина. А когда Цзян Хуайшэн болел, его рацион становился еще более избирательным. Но независимо от того, захочет ли Цзян Хуайшэн есть, все должно быть готово заранее. В конце концов, отрабатывать его огромную годовую зарплату было не так-то просто. — Больно? Гу Тан сначала запер дверь на замок, чтобы никто больше не ворвался без предупреждения, а затем подошел и потрогал затылок Цзян Хуайшэна. Обнаружив, что тот гладкий, без каких-либо припухлостей, он с облегчением выдохнул: — Шишки нет. Цзян Хуайшэн мрачно взглянул на него: — Ты тоже проваливай! Он явно слишком избаловал Гу Тана, раз тот дошел до дерзости испытывать его терпение и так сильно толкаться. Гу Тан поджал губы и попытался оправдаться: — Если бы управляющий сейчас вошел, он бы нас застукал. Это была простая реакция испуга. Цзян Хуайшэн сам виноват, что внезапно и без предупреждения его поцеловал. К тому же… по какой-то непонятной причине еще и засунул в рот язык. Чужая слюна — не самая гигиеничная вещь, и куда только испарилась хваленая брезгливость Цзян Хуайшэна? Полагаясь на свое знание характера Цзян Хуайшэна, Гу Тан предположил: тот просто бредил из-за лихорадки и решил таким извращенным способом его заразить. Впрочем, Гу Тан тут же рассудил, что этот жар, скорее всего, вызван обычным воспалением, а не вирусом, так что заразиться он не рискует. Раз его вины в случившемся не было — по крайней мере, не он первый начал, — чувство неловкости испарилось буквально через пару секунд. Гу Тан быстро нашел себе оправдание. Поскольку Цзян Хуайшэн видеть его не желал, Гу Тан с радостью ухватился за возможность перевести дух: — Тогда я позову врача и телохранителей. Раз молодой господин выставил и его, и управляющего, заботиться о нем оставалось только медикам и охране. — А ну вернись! Из-за высокой температуры голос Цзян Хуайшэна совсем осип. Каждое слово давалось с трудом и звучало так, словно на стройке скрежетали жернова по наждачной бумаге. Он и сам чувствовал, как от этого звука закладывает уши. Капельница действовала медленно, голова раскалывалась, самочувствие было паршивым — с какой стати он должен так просто отпускать Гу Тана? — Почитай мне, — приказал Цзян Хуайшэн. Они ведь всю ночь напролет дурачились. Почему же теперь он мучается от жара, головной боли и рези в горле, а у Гу Тана голос совершенно нормальный? По логике, это он должен был охрипнуть! Гу Тан предвидел такую реакцию, но все равно сделал пару шагов к выходу: — Подожди немного. Сначала я приготовлю тебе грушевый отвар. В номере имелся отельный чайный набор, но Гу Тан им брезговал, предпочитая использовать личные вещи, привезенные из частного самолета. Он нарезал свежую снежную грушу с фруктовой тарелки, очистил мякоть и отправил ее в сотейник вместе с бутонами роз и сушеной мандариновой цедрой. Затем сделал крестообразные надрезы на нескольких мелких кумкватах и бросил их туда же. Его движения были настолько точными и уверенными, что он мог бы управляться с ножом даже с закрытыми глазами, не боясь порезаться. Этот навык он довел до автоматизма, с самого детства заботясь о себе и о молодом господине. Несмотря на тяжелую, удушающую атмосферу в доме Цзян, Гу Тан никогда не забивал на собственное здоровье. Хотя, когда он только попал в эту семью, он совершал глупости ради того, чтобы привлечь внимание матери: нарочно хватал плохие оценки или простужался, подолгу стоя на ледяном ветру. В первый раз он еще пытался утешить себя мыслью, что мама просто слишком устала. Но после второго, третьего раза быстро осознал: материнскую любовь, в которой он так нуждался, он потерял безвозвратно. Госпожа Вэнь Синьи не проявляла к нему особого интереса и даже не скрывала брезгливости из-за того, что он рос самым обычным ребенком. Когда он заболел и нуждался в ее заботе, она лишь раздражалась, а в следующий раз и вовсе перепоручила его няне, нанятой Цзян Хэ. Вэнь Синьи вечно повторяла со смертельно усталым видом: «Гу Тан, ты должен быть благоразумным, мама очень устала». «Мама беременна и не может с тобой возиться…» «Маме нужно заботиться о твоем младшем брате…» И о младшем брате она действительно пеклась со всей душой. Ведь тот был родным сыном Цзян Хэ и единственным, что осталось ей от бывшего мужа. Как бы Гу Тану ни хотелось этого признавать, он прекрасно понимал: его отец мертв, бабушка с дедушкой стары и больны, а значит, в этом мире больше нет ни одного человека, который любил бы его безусловно. Унижение перед теми, кому он безразличен, вызывало лишь раздражение и ответное отвращение, но никак не желанную заботу, защиту и тепло. Осознав это, Гу Тан решил сам позаботиться о себе. Стал усердно учиться, следить за здоровьем, быть послушным, покладистым и во всем угождать молодому господину Цзян Хуайшэню. Благодаря этому он мог рассчитывать хотя бы на комфортную жизнь и учебу в лучших школах. Образование стоило огромных денег — восьмилетний ребенок, оставшийся без гроша в кармане, не мог сам себе его позволить. Хоть Гу Тан и ходил в государственную школу, плата за элитные дополнительные занятия была непомерной. Лишь повзрослев, он осознал, в какую астрономическую сумму семье Цзян обошлось его обучение — этих денег хватило бы, чтобы выкупить несколько жизней его отца. Хотя сам Гу Тан никогда об этом не просил. Больше всего на свете он хотел, чтобы его отец был жив. Будь он рядом, мать не вышла бы замуж повторно, и у него никогда не появилось бы ни отчима, ни младшего брата. Раздался короткий звуковой сигнал — умный чайник начал работу. Воспоминания отпустили его. Гу Тан придвинул стул к кровати и достал электронную книгу: — Что ты хочешь послушать? Сейчас было полно отличных приложений с аудиокнигами, где можно выбрать любой эмоциональный мужской или женский голос и даже полноценный дубляж. Но Цзян Хуайшэну явно не нужны были аудиокниги — он просто хотел помучить его. — На твой выбор, — холодно бросил тот, стараясь говорить как можно тише, чтобы лишний раз не напрягать связки. — Когда мне было шесть лет… — начал Гу Тан. Он выбрал свою любимую сказку — «Маленького принца». Едва услышав первые слова, Цзян Хуайшэн перебил его: — Читай в оригинале. Гу Тан послушно перешел на французский, которым владел в совершенстве. Его голос, еще не до конца изменившийся после подросткового возраста, звучал чисто и приятно, напоминая прозрачный горный ручей, бегущий по заснеженному склону. Французская речь лилась даже мягче перевода, и головная боль Цзян Хуайшэна постепенно начала утихать. Капсулы ибупрофена тоже имели обезболивающий эффект, но из-за многолетней болезни и слишком частого приема лекарств его организм выработал устойчивость ко многим препаратам. Голос Гу Тана в этот момент помогал лучше любых таблеток, действуя как странное, но надежное успокоительное. Когда Гу Тан дошел до сцены с Маленьким принцем и розой, Цзян Хуайшэн вдруг спросил: — И как тебе? Гу Тан не понял: — Что именно? Цзян Хуайшэн попытался напустить на себя равнодушный вид: — А то ты не понимаешь. Тот поцелуй. Для него это был первый поцелуй, и из-за отсутствия опыта ему, естественно, хотелось услышать оценку. Лицо Гу Тана превратилось в непроницаемую маску. И что, по мнению Цзян Хуайшэна, он должен был чувствовать? Тщательно обдумав случившееся, он понял, что остался в полном замешательстве. Это был скорее шок, чем восторг. К счастью, поцелуй не был слюнявым, да и неприятного запаха изо рта у Цзян Хуайшэна никогда не водилось — за гигиеной тот следил безупречно. Оба почистили зубы еще утром, так что на кончике языка остался лишь едва уловимый привкус мяты и лимона. Очень освежающе. В противном случае Гу Тан точно почувствовал бы брезгливость. И все же то, как мягкий, но властный язык настойчиво проникал внутрь, казалось странным. Гу Тан весь напрягся в тот момент. Он всерьез переживал, как бы случайно не откусить молодому господину язык. Но скажи он такое вслух — и Цзян Хуайшэн просто сгорел бы от ярости. Рассудив, что очередная вспышка гнева лишь усугубит болезнь молодого господина и задержит их здесь еще дольше, Гу Тан решил приукрасить действительность и выдал сдержанную оценку: — Как лимонное желе. Очень мягко. «Вот только обычное желе было бы намного вкуснее, — мысленно добавил он. — Во рту у Цзян Хуайшэна вкус так себе». Как и в его прошлый день рождения, когда книги и интернет сулили сплошной восторг. Гу Тан поначалу тоже думал, что все это окажется сладким, аппетитным тортиком. Прижать Цзян Хуайшэна к себе, делать с ним все, что вздумается, видеть, как тот плачет и умоляет о пощаде, — казалось бы, такое должно было будоражить кровь, но Гу Тан не почувствовал никакого счастья. Он всерьез задумался: возможно, он просто не любил торты. Знай он об этом раньше, ни за что не подписал бы контракт на четыре года.