Покорение Черного Лотоса

— Ну вот и все, молодой господин. Капельницы вам больше не нужны. Отдохните еще пару дней, и будете полностью здоровы. После трех дней непрерывных внутривенных вливаний — трех маленьких флаконов с противовоспалительными препаратами и трех больших бутылей глюкозы — горло Цзян Хуайшэна пришло в норму, а отек в интимной зоне спал. Гу Тан вздохнул с облегчением: наконец-то не придется пичкать его лекарствами. Организм у молодого господина был крайне слабым. Все эти три дня Гу Тан послушно следил за капельницами и без конца читал ему вслух. Разумеется, Цзян Хуайшэн не заставлял его читать сутками напролет — только пока шла инфузия. Иногда прямо во время чтения он закрывал глаза и засыпал. Спящий Цзян Хуайшэн выглядел безмятежно. С этой фарфоровой кожей и зарытыми глазами он казался самым настоящим ангелом. Но только Гу Тан знал, насколько отвратительный характер скрывался за этой внешностью. Когда Цзян Хуайшэну вручали подарки и любовные письма, полные обожания, он принимал их на виду у всех, вежливо отвечая отказом, но стоило ему остаться наедине, как все это тут же летело в мусорное ведро. Во время волонтерских поездок в приюты или дома престарелых он лучезарно улыбался на камеру, зарабатывая безупречную репутацию, а отвернувшись, безжалостно высмеивал этих людей. Разумеется, делал он это за их спинами, так что ни дети, ни старики ничего не слышали. Гу Тан терпеть не мог это лицемерное шоу, но, оказавшись в семье Цзян, он быстро понял: в этом мире так поступают абсолютно все. Отец оберегал его от неприглядной изнанки взрослого мира, выстроив вокруг маленького сына башню из слоновой кости, сотканную из правды, добра и красоты. Но потеряв отца в восемь лет, Гу Тан был вынужден признать: все это оказалось ложью. Взрослые были расчетливыми и холодными — в точности как те, кто окружал семью Цзян. И пускай Гу Тан рос в роскоши и получил то же элитное образование, что и молодой господин Цзян Хуайшэн, в этой извращенной среде он все равно чувствовал себя чужаком. Он считал Цзян Хуайшэна лицемерным, черствым и жестоким… А Цзян Хуайшэн в ответ называл его инфантильным, наивным, глупым и слабым. И Гу Тан, в общем-то, был с этим согласен. Под безоговорочной защитой родителей он мог бы вырасти самым смелым человеком на свете. Но оберегавшие его крылья исчезли, и ему пришлось — пусть и против воли — подчиниться извращенным законам взрослой социальной пирамиды. Ведь останься он без покровительства, то легко мог бы превратиться в бездомного бродяжку, копающегося в мусоре. Или, что еще хуже, попасть в руки бандитов, которые переломали бы ему конечности и заставили побираться на улице. Он до ужаса боялся такой участи, а потому так и не решился сбежать. Цзян Хуайшэн, будучи его ровесником и находясь на самой вершине этой пирамиды, чувствовал себя в такой среде как рыба в воде, оставаясь неоспоримым лидером. Он был насквозь лицемерен, однако все вокруг считали его благородным, чистым джентльменом и недосягаемым божеством. Гу Тан молча смотрел на Цзян Хуайшэна. Он добился своего — сорвал этот величественный цветок и притянул к себе, но радости не испытывал. Что вообще могло сделать его счастливым? Становиться похожим на мать и отчима он точно не собирался, ведь это лишь глубже затянуло бы его в трясину. Возможно, все дело в неподходящем месте? В конце концов, они остановились в президентском люксе за 188 888 долларов за ночь, и обстановка для их первого раза оказалась слишком вычурной. Роскошь этого отеля неизменно напоминала Гу Тану великолепный старый особняк семьи Цзян, а в такой атмосфере он просто не мог обрести душевный покой. — Гу Тан, о чем ты опять думаешь? Цзян Хуайшэн заметил, что последние два дня тот постоянно витает в облаках и выглядит отстраненным. И это после всего? Болел и мучился от лихорадки вообще-то он, Цзян Хуайшэн. Как вел себя Гу Тан? В первый день укусил его довольно сильно, но после этого вел себя смирно. Цзян Хуайшэн терпеть не мог, когда Гу Тан его игнорировал. Рядом с ним тот должен был походить на подсолнух, который неотрывно следует за солнцем, и ловить каждое его движение! — Ничего, — ответил Гу Тан. — Я просто думаю, что мы здесь засиделись. Пора возвращаться. Гу Тан свободно говорил на английском и французском, а также неплохо владел японским. И пусть его японский уступал знаниям Цзян Хуайшэна, для обычного повседневного общения этого вполне хватало. И все же ему не нравилось жить за границей — он слишком сильно был привязан к прошлому. — Результаты должны прийти с минуты на минуту, — добавил Гу Тан. — Как только получим отчет, может, вернемся? При упоминании результатов Цзян Хуайшэн хмуро взглянул на него: — Если совместимости не будет, тебе конец! — Угу, — отозвался Гу Тан. Он был готов к такому исходу еще тогда, когда в безумном порыве угрожал Цзян Хуайшэну. Он прекрасно знал, на что способен молодой господин. Если бы они действительно не подошли друг другу, Гу Тан просто смирился бы со своей участью. К счастью, вскоре пришли отчеты сразу из нескольких клиник, и все результаты совпали: совместимость была стопроцентной, группа крови подошла, а показатели костного мозга оказались идеальными. Прогнозы врачей обнадеживали: в случае проведения операции вероятность успеха составляла от 95% до 98%. Медицина никогда не дает стопроцентных гарантий — в конце концов, это хирургическое вмешательство, и риск есть всегда. Но показатели выше 90% уже считались превосходными. Цзян Хуайшэн просмотрел бумаги, но особой радости не ощутил. Как-никак, ради этих результатов ему пришлось пожертвовать собственным телом и гордостью. Ради этого он терпел унижения. Спустя какое-то время он перевел взгляд на спокойного, молчаливого Гу Тана и спросил: — Можно перенести операцию на более ранний срок? Заметив колебание, молодой господин неловко добавил: — Контракт можно продлить. Я выполню свои обязательства. Гу Тан ответил мягким, но твердым отказом: — Нет. Он понимал Цзян Хуайшэна ничуть не хуже, чем тот понимал его самого. А потому прямо заявил: — Молодой господин, я вам не верю. Он слишком часто видел, как легко Цзян Хуайшэн меняет маски. Если он согласится на операцию прямо сейчас, то мгновенно потеряет для него всякую ценность. — Знаете, молодой господин, на мое слово всегда можно положиться — в отличие от вашего. Если вашему здоровью будет угрожать реальная опасность, я соглашусь на операцию без промедления. В противном случае мы строго следуем контракту, и он будет расторгнут ровно через четыре года. О тонкостях физического состояния Цзян Хуайшэна он знал от своего отчима, Цзян Хэ. Тот невероятно ценил молодого господина. Чтобы выжать из пасынка максимальную пользу, Цзян Хэ с самого начала заставил его назубок выучить все привычки, вкусы и антипатии Цзян Хуайшэна. Вот только Гу Тан в детстве не отличался покладистостью. Он терпеть не мог отчима и ненавидел всю семью Цзян, ведь его родной отец пожертвовал собой ради спасения родителей Цзян Хуайшэна. Цзян Хэ, будучи приемным сыном деда Цзян Хуайшэна, к тому же увел его мать. И пусть сам Цзян Хуайшэн не был виновником той трагедии, он оставался главным выгодоприобретателем, из-за чего Гу Тан и питал к нему глухую вражду. Даже госпожа Вэнь Синьи как-то обронила: «Твоему отцу крупно повезло. Столько людей мечтали отдать жизнь за семью Цзян, да только судьба не улыбнулась. Одна жизнь в обмен на вечную славу и богатство для потомков». Если уж некогда любимая женщина отца рассуждала подобным образом, то что говорить об остальном окружении семьи Цзян. Цзян Хэ шел еще дальше: он с презрением заявлял, что покойный отец Гу Тана был обычным ничтожеством. Впрочем, сам Цзян Хэ являлся лишь приемным сыном и не имел прав на законное наследство. Будучи сиротой на иждивении семьи Цзян, он пробился исключительно за счет личной хватки. Внедрился в Mingyuan Group, втерся в доверие к старику, дорос до кресла генерального директора и даже сумел заполучить один процент акций. Сам Цзян Хэ когда-то был, по его собственному выражению, обычным «беспризорником» без роду и племени. Именно это и ранило Гу Тана сильнее всего. Роскошь и элитное образование, которыми он пользовался, были куплены ценой жизни любимого отца — блага, о которых он никогда не просил. В чем-то Гу Тан оставался непреклонен. Он категорически не желал носить фальшивую маску, исходить ложью и дышать холодом. Он не собирался плыть по течению и превращаться в тех, кого так искренне ненавидел. На протяжении десяти лет каждый раз, когда Цзян Хуайшэн отправлялся в детский дом или дом престарелых, Гу Тан неизменно следовал за ним. Он не боялся грязной работы или усталости, вкладывая всю душу в то, чтобы подарить одиноким старикам и детям хоть немного радости. Более того, он жертвовал все карманные деньги и вознаграждения, которые получал от госпожи Вэнь или Цзян Хэ, не оставляя себе ни цента. На эти средства он закупал еду, одежду и канцелярские товары. Выбирал самые простые, недорогие вещи — такие, какими когда-то пользовался сам, — зато брал их оптом, стараясь, чтобы ни один ребенок не остался обделенным. Поначалу он хотел просто жертвовать деньги, но Цзян Хуайшэн открыл ему жестокую реальность: наличные могут не дойти до адресатов, а осесть в карманах нечистых на руку взрослых. «Этот мир грязный, мерзкий и лицемерный» — именно этому научил его Цзян Хуайшэн, и теперь Гу Тан использовал его же уроки против него самого. — Любые соглашения строятся на выгоде, — спокойно произнес Гу Тан. — Получив желаемое, человек легко может повернуться спиной. Если я соглашусь на операцию сейчас, у меня не останется никаких рычагов давления, чтобы заставить вас соблюдать условия. Все будет зависеть исключительно от вашей порядочности. В свою совесть я верю, а вот в вашу — нет. Гу Тан посмотрел на Цзян Хуайшэна чистым, прямым взглядом: — Цзян Хуайшэн, ты ведь сам когда-то сказал, что у тебя нет совести. Десятилетний Цзян Хуайшэн действительно как-то заявил ему: «Сколько стоит совесть? Совесть бедняка не стоит ни гроша. У меня ее нет, но все вокруг твердят, какой я добрый и замечательный. А у тебя она есть, но мне достаточно сказать одно слово, чтобы превратить тебя в главного злодея». Цзян Хуайшэн, с детства впитывавший «Теорию густого и черного», «Искусство императорской власти» и «Капитал», свысока взирал на Гу Тана, выросшего на мультфильмах: «Только такие кретины, как ты, верят в правду, добро и красоту. Тебе уже десять лет, а ты все еще веришь в сказки. Меньше смотри телевизор». Имея дело с человеком, лишенным моральных принципов, следовало сохранять холодный рассудок и не поддаваться эмоциям. Гу Тан не сыпал обвинениями, он лишь объективно констатировал факты. Цзян Хуайшэн судорожно сжал пальцы в кулаки. Он изо всех сил пытался сохранить невозмутимый вид, но слова все равно со свистом вылетели сквозь стиснутые зубы: — Смотри не пожалей об этом! — Не пожалею, — ответил Гу Тан и закрыл электронную книгу. — Не волнуйся, я не требую от тебя немедленного исполнения контракта. Но на летние каникулы я хочу вернуться в родной город. — Зачем тебе туда? — Хочу навестить могилу отца, — ответил Гу Тан. Он должен был уехать гораздо раньше, но поездка отложилась на несколько дней из-за болезни Цзян Хуайшэна. Впрочем, это не имело значения — отец бы его понял. Цзян Хуайшэн на мгновение замолчал. — Я велю управляющему перестроить маршрут. Затем он холодно фыркнул, пытаясь скрыть свое беспокойство: — И не обольщайся. Я просто считаю, что этот контракт не совсем разумен и его нужно пересмотреть. Четыре года — слишком долгий срок. Лучше заменить его фиксированным количеством раз.