Покорение Черного Лотоса

Цзян Хуайшэн не торопясь закончил обед в отеле, а затем поручил экономке собрать целый сундук вещей. Обычно, учитывая высокие требования Цзян Хуайшэна к комфорту, любое место, где бы он ни останавливался, мгновенно преображалось под его нужды, какими бы спартанскими ни были первоначальные условия. Например, в комнате Гу Тана тусклую лампочку под потолком следовало бы заменить на дизайнерский сенсорный светильник, а старую, нелепую настольную лампу — безжалостно выбросить. По его мнению, почти вся ветхая деревянная мебель в этом доме была хламом, который стоило заменить новыми вещами с мягкой тканевой или кожаной обивкой. Просто потому, что от жесткого дерева у него на теле оставались следы. Но Гу Тан наотрез отказался от подобных нововведений. Он даже не собирался пускать экономку и слуг во двор, не говоря уже о ремонте дома, который словно застыл во времени десять лет назад. Цзян Хуайшэну оставалось лишь терпеть эту невыносимую, лишенную всякой эстетики обстановку. В конце концов, Гу Тан наверняка приехал в этот город всего на несколько дней, а не навсегда. И зачем Гу Тану здесь задерживаться? Он уже сдал вступительные экзамены в университет, и ему больше не нужно было ходить на подготовительные курсы ради хороших оценок. Хотя на первом и втором курсе старшей школы летние каникулы формально длились два месяца, из-за бесконечных дополнительных занятий в начале и в конце лета отдыхать им удавалось от силы месяц. Если у студента были другие дела — например, летние лагеря или поездки за границу к родственникам, — то времени, принадлежащего исключительно ему, оставалось еще меньше. Раньше на летних каникулах Гу Тан приезжал прибрать могилу отца всего на три-пять дней. Но в этот раз, с момента окончания экзаменов в июне и до начала учебы в середине сентября, в его распоряжении было почти три полных месяца. Праздничный банкет в честь поступления отгремел в середине июля, ведь уведомления из ведущих университетов пришли очень рано. Август еще даже не наступил, так что до начала учебы у них обоих оставалось целых полтора месяца. Цзян Хуайшэн вошел в небольшой дворик, снял солнцезащитные очки и пристально посмотрел на Гу Тана своими слегка приподнятыми глазами феникса: — Только не говори мне, что ты планируешь провести здесь все лето? — Нет, — спокойно ответил Гу Тан. Он не собирался оставаться здесь надолго. И вовсе не потому, что не хотел, а потому, что пока не мог защитить этот дом. Настаивай он на своем, у Вэнь Синьи и Цзян Хэ нашлось бы множество способов заставить его уехать. Хотя этот дом принадлежал ему и без его согласия мать с отчимом не могли его продать, они вполне могли вынудить его бросить это место, просто изуродовав здание — например, облив краской входную дверь и стены. Впрочем, к столь экстремальным методам им прибегать бы не пришлось. Им было достаточно полностью перестроить дом или вовсе снести его, возведя на месте старого семейного гнезда совершенно новое, ультрамодное здание. Вэнь Синьи оставалась его биологической матерью, что признавалось и законом, и кровным родством. Даже если бы он опубликовал в газете заявление о разрыве отношений, закон — а точнее, общественное мнение — его бы не поддержал. Это давало Вэнь Синьи негласное право делать с домом все, что вздумается, вплоть до капитального ремонта со сменой всей мебели. И даже если бы Гу Тан обратился в полицию, он получил бы лишь стандартный ответ: «Разбирайтесь в своих семейных делах сами» или «Мать старается ради блага семьи, а ты ведешь себя неблагодарно». Вэнь Синьи и Цзян Хэ не понесли бы ни юридического, ни общественного наказания. В глазах окружающих виноватым остался бы только Гу Тан — бесчувственный эгоист, не ценящий семейные узы. До тех пор, пока Гу Тан не создаст собственную семью и не обзаведется личным жильем, общество, скорее всего, даже не признает его независимым человеком. Эта парочка прекрасно знала, как им манипулировать. Ради борьбы с ними Гу Тан уже лишился многого: чувства стыда, самоуважения и многих других своих светлых, искренних качеств. Но оставались вещи, от которых он пока не мог отказаться. Когда этот день настанет, он окончательно порвет с Вэнь Синьи и Цзян Хэ. Цзян Хуайшэн облегченно вздохнул: — Тогда вернемся на частном самолете. Он органически не переносил общественный транспорт, будь то старые дребезжащие автобусы со странными запахами или переполненные вагоны метро в час пик. Даже в таком мегаполисе, как Город А, где на метро порой выходило быстрее, он всегда выбирал личный автомобиль. Впрочем, молодому господину Цзяну редко приходилось куда-то спешить. Будь то важные встречи или званые ужины — остальные всегда смиренно его ждали. А на время учебы он и вовсе поселился в элитном поселке вилл менее чем в километре от школы. Семья Цзян скупала недвижимость по всей стране. Если молодому господину нужно было где-то остановиться, а подходящего жилья в собственности еще не было, нужный объект выкупали и оформляли на имя Цзян Хуайшэна буквально за день, после чего спешно ремонтировали под его стандарты. Вот и сейчас Цзян Хуайшэн непринужденно добавил: — Вообще-то, если хочешь задержаться еще на несколько дней — не проблема. Я уже выкупил соседний участок. Так что если завтра решишь остаться, просто переберемся ко мне. Соседское строение представляло собой старый дом с подведенными коммуникациями, но фактически без крыши. Впрочем, для Цзян Хуайшэна это было даже плюсом: он мог нанять столько рабочих, сколько нужно, чтобы восстановить здание в кратчайшие сроки. Он в принципе не любил пользоваться чужим. Даже если покупался ухоженный дом, вызывающий всеобщую зависть, Цзян Хуайшэн все равно сносил первоначальную планировку и полностью переделывал всё под себя. Гу Тан не принял это предложение и даже не стал вникать в детали чужого плана. — Хруст, — острые зубы парня раздавили ананасовое драже, немного притупив мигрень, вызванную приемом лекарства. Будущие проблемы он решит потом. Во время приступов он думал только о настоящем, совершенно не заботясь о завтрашнем дне. Принесенные слугами Цзян Хуайшэна минеральная вода и продукты заполнили кухонный холодильник. Одеяла, пледы и даже ковер доставили на тележке. Новый комплект постельного белья тоже бросили на кровать, чтобы Гу Тан его застелил. У молодого господина была слишком нежная кожа, он терпеть не мог спать на грубой старомодной ткани. Цзян Хуайшэн не заставлял Гу Тана заниматься хозяйством, ведь он ему не платил: — Если не хочешь застилать постель, позови экономку и остальных, они помогут. Превозмогая мигрень, Гу Тан пошел на компромисс, но поставил жесткие условия: — Они могут занести постель и вещи, но ничего больше. Пусть выходят сразу, как только все оставят. У них есть час. С этими вещами было просто разобраться: позже их можно будет выбросить, не оставляя в комнате никаких следов. В итоге экономка и телохранители аккуратно развесили повседневную пижаму и сменную одежду Цзян Хуайшэна в маленьком шкафу Гу Тана. Немногочисленные вещи самого Гу Тана при этом оказались бесцеремонно задвинуты в самый угол. Постельное белье постелили совершенно новое, а старую москитную сетку аккуратно сняли, повесив вместо нее небесно-голубую. Не следи Гу Тан за каждым их шагом, экономка наверняка поменяла бы еще и сетки на окнах. — Час истек. Гу Тан нетерпеливо выставил их, не желая оставлять слуг в доме ни единой лишней минуты. В этот момент он напоминал свирепого тибетского мастифа. Эти псы преданы лишь хозяевам, но к чужакам безжалостны. Экономка явно не была настолько глупа, чтобы считать себя хозяйкой для Гу Тана. Она вежливо произнесла: — Молодой господин Гу, тогда, пожалуйста, позаботьтесь о молодом господине Хуайшэне. Как только экономка и охрана ушли, Цзян Хуайшэн бросил очки на прикроватную тумбочку и вспомнил про утреннее сообщение: — Что ты имел в виду под тем снимком? С ума сошел? Даже самое лучшее поле не выдержит такой вспашки! Гу Тан, который долго сдерживал себя, внезапно перехватил руку Цзян Хуайшэна и без лишних слов потащил его за новую москитную сетку. Кисло-сладкий вкус ананасовой конфеты резко ворвался в рот Цзян Хуайшэна, и он даже уловил металлический привкус крови. На мгновение он забыл о боли в заломленном запястье и встревоженно спросил Гу Тана: — Ты ранен? — Заткнись! Гу Тан не хотел слышать никаких звуков, кроме чужого плача. И меньше всего сейчас ему нужно было чье-то беспокойство. Он ненавидел чужую заботу, видел в ней лишь притворство и скрытое лицемерие. Цзян Хуайшэн мгновенно разозлился: — Гу Тан, да что с тобой такое?! Мы об этом не договаривались! Но его возмущенный голос тут же оборвался, сменившись сдавленным стоном. Язык онемел, не позволяя вытолкнуть больше ни единого внятного слова. Старая деревянная кровать жалобно скрипела и ходила ходуном от каждого резкого движения, словно вот-вот готова была развалиться. Бледные пальцы беспомощно цеплялись за ткань, едва не разрывая натянутую небесно-голубую сетку. Цзян Хуайшэну почти удалось вырваться и отползти к краю, но его тут же безжалостно затащили обратно. Это пугало. Только сейчас он по-настоящему осознал, что в прошлый раз, в день рождения, Гу Тан вел себя с ним предельно вежливо. Да, он был неопытным новичком с паршивой техникой, но хотя бы сдерживался. Теперь же Гу Тан учился слишком быстро. Настолько быстро, что Цзян Хуайшэн всерьез заподозрил, будто тот и раньше просто притворялся слабым. Его икры неудержимо дрожали, словно под ударами разразившейся стихии. Сознание уплывало куда-то вместе с шумом проливного дождя, и Цзян Хуайшэн на полном серьезе испугался, что эта старая сломанная кровать станет для него последним пристанищем.