Покорение Черного Лотоса

Когда чувства выходят из-под контроля, человек инстинктивно пытается ухватиться хоть за что-то, чтобы вернуть власть над собственным телом. Это было особенно верно для молодого господина Цзян Хуайшэна, который привык всегда и всё держать в своих руках. В прошлый раз он искренне верил, что ведет игру. Пусть всё закончилось слишком быстро из-за его плохой выносливости, он всё равно чувствовал за собой преимущество, полагая, что способен противостоять Гу Тану. Тогда, стоит им было одеться, Цзян Хуайшэн мгновенно возвращал себе былое самообладание. Казалось, за пределами постели между ними ничего не изменилось. Но сейчас его охватил первобытный ужас. Он чувствовал: его тело больше не принадлежит ему — оно целиком и полностью во власти другого человека. Вся его сила и выверенная тактика оказались бесполезны, а гордый, холодный интеллект превратился в беспомощную кашу. Когда человек лишается всякого оружия, всё, на что он может положиться — это собственные конечности и зубы. Однако годы болезней подорвали силы Цзян Хуайшэна. И хотя внешне он выглядел здоровым и был определенно сильнее большинства женщин, по сравнению с Гу Таном — одаренным от природы атлетом — его силы были ничтожны. Даже будь Хуайшэн в здравом уме и твердой памяти, Гу Тан подавил бы его без труда. Теперь, когда конечности его не слушались, а тело не могло сопротивляться, последним оружием оставались зубы и ногти. Поцелуи Гу Тана были яростными, вкус ананаса полностью заполнил рот. Язык Хуайшэна онемел, но он всё же не решался пустить в ход зубы: их губы сплелись слишком тесно. Если он укусит Гу Тана, что если тот укусит в ответ? В отличие от отметин ниже шеи, следы на лице невозможно спрятать под одеждой и сделать вид, будто ничего не произошло. В итоге его единственным оружием остались ногти, оставляющие длинные полосы на спине противника. Но причиняемая им боль была мизерной. К тому же стоило ему надавить сильнее, как Гу Тан в ответ становился лишь яростнее. Выработанный условный рефлекс заставил Хуайшэна сменить тактику: теперь он мог лишь отчаянно вцепляться в простыни и москитную сетку. Цзян Хуайшэн впервые в жизни возненавидел свои всегда безупречно подстриженные ногти. Знай он заранее, что всё обернется так, обязательно сходил бы в салон и нарастил себе длинные стилеты. И побольше экстравагантных, сверкающих страз! Чтобы уж точно оставить на спине этого наглеца следы поглубже. Тело молодого человека и впрямь было великолепным, совершенным с любого ракурса. Рельефные мышцы груди и пресса были прорисованы четко, но без излишней массивности — та самая спортивная сухость, благодаря которой любая одежда сидит на мужчине как влитая. Но за этой эстетикой скрывалась первобытная мощь. У Гу Тана была невероятно сильная поясница: он мог бы легко отжаться сотню раз, даже если бы Цзян Хуайшэн всем своим весом лежал у него на спине. Что уж говорить о его ногах. Гу Тан был прирожденным атлетом, одинаково хорошим как в спринте, так и в беге на длинные дистанции. Будучи на самообеспечении, Гу Тан еще в старшей школе принял участие в международном марафоне, который проходил в городе А. Заняв третье место в мужском зачете, он забрал солидный приз в двадцать тысяч долларов. К тому же он официально был спортсменом второго национального разряда. Цзян Хуайшэн тогда следил за теми соревнованиями. Гу Тан обладал феноменальной выносливостью и шел по дистанции с пугающей легкостью. Если бы лидер гонки не был столь очевиден и не приковал к себе всё внимание прессы, Гу Тан вполне мог бы вырвать и первое место. Именно за это Хуайшэн его и ненавидел. У него самого было всё: острый ум, статус, власть… а этот деревенщина из захолустья обладал тем единственным, о чем Цзян Хуайшэн мог только мечтать — безупречным, пышущим здоровьем телом. Гу Тану достаточно было просто выйти на беговую дорожку, чтобы собирать награды. Его мускулатура была идеальной, а лицо и фигура не имели изъянов. Он не походил на тех бодибилдеров с раздутыми мышцами, которые выглядят неповоротливыми и тяжелыми, словно медведи. Гу Тан был воплощением чистой, стремительной силы. Семья Цзян всегда была в почете; здесь ценили умеренность и не одобряли ничего, что выглядело бы слишком агрессивно. У Цзян Хуайшэна был пугающе острый взгляд, поэтому ему приходилось носить очки в простой оправе, чтобы хоть немного смягчить его. Он никогда не завидовал качкам вроде Шварценеггера — этим горам мяса, которые только и умеют, что раздувать грудные мышцы, становясь похожими на медведей. Большинство из них казались ему безмозглыми громилами, чьи черепные коробки забиты протеином вместо извилистого серого вещества. Словом, Гу Тан обладал тем самым телом, о котором втайне грезил Цзян Хуайшэн. И когда тот вступал с ним в столь тесный контакт, у Хуайшэна возникала безумная иллюзия: будто это чужое, пышущее здоровьем тело становится частью его собственного. Казалось, он вот-вот исцелится и сам превратится в спортивного гения! Но иллюзия оставалась лишь иллюзией. Не он «поглощал» противника — поглощали его самого. Выносливость Гу Тана была запредельной, он казался настоящим монстром! Цзян Хуайшэна неумолимо захлестывали яростные волны, снова и снова подбрасывая к самому пику. Из-за редкого заболевания крови он всегда выглядел бледным и слабым, а его иммунитет был гораздо ниже нормы, но в остальном его органы были в порядке — сердце никогда его не подводило. Однако сейчас Хуайшэн всерьез опасался, что умрет от бешеного сердцебиения. Смерть в постели… более позорного конца для него было не придумать! Если бы это случилось, он, став призраком, восстал бы из самых глубин ада, чтобы утащить Гу Тана за собой. Он стер бы его кости в порошок и развеял бы пепел над Тихим океаном! Новая нежно-голубая москитная сетка висела клочьями, а безупречно заправленные простыни пошли уродливыми складками и покрылись пятнами. — Я сейчас умру… — взгляд Цзян Хуайшэна был расфокусирован, губы приоткрыты. Он едва выдавливал слова, а из уголка рта, словно у сломанной куклы, бежала тонкая ниточка слюны. Гу Тан наконец замедлился. Он дотянулся до пачки детских салфеток на прикроватной тумбе и с пугающим хладнокровием принялся вытирать губы Цзян Хуайшэна. Засохшая слюна неприятно пахла — даже у младенцев, питающихся лишь молоком, она не вызывала восторга, а Гу Тан всегда был к этому брезглив. В детстве он не отличался тягой к стерильности. В конце концов, пока он рос в маленьком городке, будучи заводилой среди сверстников, для него не было проблемой изваляться в скошенной траве или даже в грязи после дождя. Но стоило Вэнь Синьи привезти его в город А, как всё изменилось. Возможно, дело было в матери, которая вечно ругала его за неопрятность и запрещала подходить к новорожденному брату, а может, в клейме «грязного деревенщины», которое приклеилось к нему в первые дни… Так или иначе, теперь его одержимость чистотой не уступала мании самого Цзян Хуайшэна, а порой и вовсе принимала патологический характер. Движения Гу Тана были точными и выверенными, что лишь сильнее унижало Цзян Хуайшэна. Контраст между ними был слишком разительным. К нему вернулась способность соображать, но вместе с ней разум затопило жгучее чувство стыда. — Ты не умрешь… — Гу Тан остановился ровно в тот момент, когда Хуайшэн окончательно потерял связь с реальностью, давая ему возможность прийти в себя. Он был пугающе спокоен, уверенно опровергая слова молодого господина. Хоть этот «молодой господин» и был холодным, высокомерным лицемерным мерзавцем, Гу Тан не хотел, чтобы этот нежный цветок превратился в лужу грязи и бесславно угас на больничной койке. Возможно, в те мгновения Хуайшэн и мечтал бы, чтобы его просто оставили в покое, но жажда жизни в нем была настолько велика, что он всё равно продолжал бы цепляться за каждый вздох. Пальцы Гу Тана скользнули вниз по позвоночнику Цзян Хуайшэна. Под тонкой кожей отчетливо проступали позвонки, и от этого прикосновения по телу Хуайшэна пробежала дрожь, высекая искры в сознании. Но внешне Цзян Хуайшэн оставался безучастным — подобная стимуляция больше не имела над ним власти. Гу Тан склонился к самому его уху и прошептал: — После пересадки костного мозга мои стволовые клетки будут непрерывно вырабатывать кровь в твоем теле. Моя кровь потечет по каждой твоей вене… А когда ты поправишься, ты сможешь бегать и прыгать — точно так же, как ты всегда наблюдал за мной из окна. Многое между ними так и осталось невысказанным. Гу Тан никогда не говорил об этом прямо, но он всё знал. Когда он только попал в дом Цзян, те, кто за спиной называл его «псом», не догадывались: парень, которому они устроили засаду, прекрасно знал о существовании камер видеонаблюдения. Но Гу Тану не пришлось разбираться самому — с ним ничего не случилось, а его обидчики вскоре один за другим перевелись в другие школы. Порядок навел Цзян Хуайшэн. Молодой господин был крайне ревностен в защите «своих». Пусть тогда считалось, что бить собаку — значит не уважать её хозяина, и оскорбление Гу Тана было плевком в сторону семьи Цзян, Хуайшэн поступил иначе. В отличие от тех семей, что готовы забить собственных псов ради угоды чужакам, он выбрал защиту. Воспоминания о прошлом помогли Гу Тану успокоиться. Он больше не был тем ребенком, который нуждался в покровительстве. Он вырос. На мгновение Гу Тан замолчал. Он склонился и прижался лицом к плоскому животу молодого господина. Его голос звучал пугающе нежно: — Молодой господин Цзян, первую жизнь вам подарила мать. Вторую — дам я. Цзян Хуайшэн, я не позволю вам умереть. Никогда