Отражение для двоих

      Я падала.       Куда-то глубже сквозь пол, сквозь землю, сквозь время. Провалилась словно Алиса в кролью нору. Алиса! Дурацкая ассоциация. Чьи-то руки подхватили меня, но я уже не чувствовала их. Голоса стали далёкими, словно с того света.       «Элла! Элла, ты слышишь меня?»       Я слышала, но не могла ответить.       Перед глазами мелькали картинки. Быстрые, рваные, как старый кинопроектор, который вот-вот сломается.

***

      Питер. Осень 2003 года.       Я стою в коридоре, прислонившись к стене, потому что ноги не держат. Пахнет формалином, хлоркой и чем-то ещё сладковатым, тошнотворным. В руках я сжимаю паспорт Алексея.       — Элина Сергеевна? — голос за спиной заставляет вздрогнуть.       Я оборачиваюсь. Немолодой мужчина в штатском. Следователь. Кажется, его зовут Андрей Викторович. Или Виктор Андреевич. Я не запомнила. Все имена вылетели из головы в ту секунду, когда мне позвонили и сообщили о смерти мужа.       — Да, — отвечаю я. Голос ровный, чужой.       — Вас позвали на опознание, — он говорит осторожно. — Вы готовы?       Я киваю. Нет, я не готова, но должна.       Мы идём по коридору. Мимо дверей с табличками, мимо санитара с тележкой. Он открывает одну дверь, и мы со следователем входим.       Внутри — два стола. Два тела, накрытых простынями. Свет люминесцентный, мертвенный. Холодно.       Следователь подходит к первому столу.       — Вы знали, что ваш муж встречался с другой женщиной? — спрашивает он, не глядя на меня.       Я молчу. Мне нечего сказать.       — Отвечайте, пожалуйста, — настаивает следователь.       — Нет, — говорю я.       Он кивает и откидывает простыню с первого тела.       Алексей.       Его лицо. Бледное, спокойное, почти умиротворённое. Но на виске — входное отверстие. Маленькое, чёрное, с запёкшейся кровью. И на груди еще несколько. Он выглядит старше, чем я помню. Уставшим. Морщины залегли глубже.       Я смотрю на него и не могу дышать.       — Это ваш муж? — спрашивает следователь.       — Да, — шепчу я, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. — Это Алексей Поляков.       Он кивает и жестом подзывает меня ко второму столу.       — А эту девушку вы узнаёте?       Следователь откидывает простыню.       Даже мёртвая она кажется красивой и совсем юной. Только слишком бледной. На лбу тёмное пятно, но не пулевое. От удара о стекло? Или о приборную панель?       — Нет, — говорю я. — Я её не знаю.       — Вы уверены?       — Уверена.       Следователь вздыхает и что-то записывает в блокнот. Я не слышу его. Я смотрю на них двоих. Интересно, на том свете они вместе, как в последней поездке? Как в машине, которую расстреляли на трассе.       — Вас проводить? — спрашивает следователь.       — Нет. Я сама.       Я не дохожу до выхода и прислонившись к стене и сползаю на корточки. Внутри пустота. Такая большая, что в ней утонул весь мир.       Я не плачу. Не могу. Слёзы кончились ещё дома. Теперь только сухая, выжигающая изнутри горечь.       Дверь снова открывается. Я поднимаю голову.       Входит мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто, с холёным лицом и влажными от слёз глазами. Он не замечает меня, сидящую на корточках у стены. Шатаясь, подходит к столу, где лежит девушка.       До меня доносится его голос.       — Алиса! Доченька, — всхлипывает он, хватаясь за край стола. — Девочка моя… Как же так…       Голос дрожит, плечи трясутся. Он закрывает лицо руками, и я слышу звуки, похожие на рыдания, но что-то в них не так. Слишком громко. Слишком театрально. Я видела много смертей и знаю, когда человек не может вымолвить ни слова от горя. А этот… Этот будто играет на публику.       Мужчина отнимает руки от лица. На щеках слёзы, но глаза… Глаза сухие. Он оглядывается по сторонам и вдруг замечает меня. На секунду его лицо меняется, в нем мелькает раздражение, будто я лишняя в этой сцене. Потом снова надевает маску скорби.       — Вы… Вы кто? — спрашивает он, шмыгая носом.       — Я жена того, кто был с ней, — отвечаю я, кивая на соседний стол.       Он смотрит туда, потом на меня. В его взгляде неприкрытое презрение.       — А, — роняет он. — Этот… Ваш муж. Из-за него она…       Он не заканчивает, но я понимаю. Винит Алексея. Винит меня. Винит всех, кроме дочери, которая села в машину к чужому мужу.       — Извините, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Мне пора.       Он не отвечает. Уже снова склонился над телом Алисы, завывая громче прежнего. Следователь качает головой.       Я иду по коридору. Шаги гулко отдаются в пустоте.

***

      Картинка мерцает и гаснет.       Я открыла глаза и первым делом увидела школьный потолок с серыми плитами и люминесцентной лампой, которая мерцала с каким-то издевательским спокойствием. Потом надо мной возникло лицо Алексея, то есть Джаспера. Оно было слишком близко, его глаза цвета старого янтаря смотрели с тревогой, которую я не заслуживала. Кто я ему такая? Он в первый раз видит меня.       — Отпусти, — прохрипела я. — Со мной всё в порядке.       — Ты упала в обморок, — возразил парень. Его рука всё ещё лежала у меня на затылке, поддерживая голову. Прикосновение было прохладным, а у меня не было сил высвободиться из его объятий.       — Всё нормально, — повторила я. — Просто… переутомление.       Я попыталась сесть. Джаспер помог. Я отстранилась, опираясь на стену. Голова кружилась, но я заставила себя вымученно улыбнуться дежурной натянутой улыбкой.       — Элла, тебе надо в больницу, — сказала Элис где-то сбоку. Она стояла рядом, наклонив голову, и наблюдая за нами.       — Не надо, — отрезала я.       — Но ты…       — Элис, — Джаспер перебил её. Он не смотрел на неё, а на меня. — Оставь её, пусть придет в себя.       Я поймала его взгляд и снова увидела Алексея. Тот же упрямый изгиб бровей. Та же манера сжимать губы, когда не хочет спорить.       Вокруг уже собрались зеваки. Кто-то из учеников пялился с открытым ртом. Девушка с красными волосами что-то шептала подруге, кивая в мою сторону. Рыжеволосый парень с биологии что-то шепнул на ухо Элис. Я чувствовала их взгляды на себе.       — Расходитесь, — бросил Джаспер, и его голос стал жёстче. Толпа поредела, но не исчезла полностью.       Я поднялась на ноги, опираясь на стену, проигнорировав протянутую руку. Мои несчастные учебники снова валялись на полу. Кто-то собрал их в стопку и поставил у плинтуса. Я нагнулась, но Джаспер опередил меня. Он поднял их и протянул мне молча.       — Спасибо, — сказала я ещё раз, принимая книги.       — Проводить тебя до кабинета медсестры? — предложил он.       — Я сказала — не надо.       Мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Джаспер замер. Элис поджала губы. Парень рядом с ней удивленно поднял бровь. Мы переглянулись. Я видела, что Элис и Джаспер хотели что-то сказать, но не решались.       — Извините, — добавила я тише. — Всё хорошо. Спасибо за помощь.       Я развернулась и пошла по коридору, спиной чувствуя чужие взгляды. Ноги были ватными, голова гудела.       «Это не может быть реальным», — думала я, свернув за угол. — «Это не может быть реальным».       Я зашла в женскую туалетную комнату, закрылась в кабинке, села на крышку унитаза и уткнулась лицом в ладони.       — Ты в аду, — прошептала я. — Ты умерла в том вагоне, и теперь ты в аду. И здесь нет выхода.       Я подняла голову, достала маленькое складное зеркало из рюкзака. В нем отражалось бледное лицо с красными глазами, со светлыми волосами, выбившимися из хвоста. И поняла, что почти привыкла к своему отражению в зеркале.       — Или ты просто сошла с ума, — сказала я себе. — И всё это — один длинный, бесконечный припадок. Как ты будешь здесь жить? — спросила я своё отражение.       Отражение не ответило.       Я закрыла глаза и представила Никиту, который обнимал меня за шею.       «Ради него, — сказала я себе. — Ты должна жить ради него. Чтобы узнать, что стало с твоим сыном».       Я открыла глаза, встала и вышла из кабинки. Умылась холодной водой. Поправила волосы.       Вышла из туалета и направилась к выходу. Джаспера и Элис уже не было. Слава богу! Пока я была не готова встречать хоть с кем-то из них. В коридорах уже было пусто, ученики разошлись по домам. Только я одна брела по пустому коридору, как призрак.       Чарли стоял у входа в школу в своей неизменной полицейской форме. Мужчина заметил меня сразу же, как только я вышла из-за угла. Его лицо напряглось.       — Элла! — он сделал несколько быстрых шагов мне навстречу. — Мне позвонили из школы. Сказали, что тебе стало плохо.       — Кто сказал? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Секретарь. Что случилось? Ты упала в обморок?       — Просто закружилась голова, — ответила я. — Первый день, волнение. Всё уже прошло.       Чарли внимательно посмотрел на меня. Он был шерифом и умел читать людей. Я знала, что он видит больше, чем я готова показать. На его лице появилась тень подозрения, что я что-то скрываю.       — Ты выглядишь так, будто вот-вот снова упадёшь.       Мужчина взял меня под локоть, я не стала сопротивляться. У меня не было сил спорить.       Мы вышли на улицу. Чарли открыл передо мной дверцу своей полицейской машины, и я села внутрь, положив книги на колени. Он обошёл капот, сел за руль и завёл двигатель.       — Спасибо, что приехал за мной, — сказала я тихо.       — Ты моя дочь. Как я могу не приехать?       Я отвернулась к окну. За стеклом тянулся Форкс: серый, туманный, дождливый. Деревья, дома — ничего особенного, но теперь я не сомневалась, что именно так выглядит ад. А ведь при первой встрече он мне даже понравился.       — С тобой что-то происходит, Элла? — сказал Чарли, не глядя на меня. — Ты изменилась после аварии. Стала другой. Я знаю, что ты почти ничего не помнишь из прошлой жизни, но если тебе нужна помощь… Не молчи, Элла.       Я уткнулась свои ладони и разрыдалась, чувствуя себя полностью обессиленной. Чарли затормозил на обочине и притянул меня к себе, возволив выплакаться, гладя по светлым волосам.       — Отвези меня домой, — попросила я.       — Нет, Элла. Это не обсуждается, — Чарли сжал руль чуть крепче, но голос остался спокойным. — Ты упала в обморок в первый же день в школе, после серьезной травмы. Я не могу сделать вид, что ничего не случилось.       — Я просто не пообедала, — слабо возразила я.       — Тебе следовало давно сходить к врачу, сразу после переезда. За твоим состоянием необходимо наблюдение профессионала.       Тут у меня не было возражений. Как медик я понимала, что Чарли во всем прав. Такая травма головы дейсвительно требовала наблюдения.       Мы подъехали к небольшому зданию с табличкой «Forks Community Hospital». Чарли заглушил двигатель и повернулся ко мне.       — Доктор Каллен — лучший хирург в округе. Тебе повезло, что сегодня его смена.       — Хирург? — переспросила я. — А почему он смотрит обмороки?       За моим состоянием должен наблдать либо невролог, либо реабилитолог. На худой конец терапевт.       — Он семейный врач, когда не в операционной, — ответил Чарли, выходя из машины. — Это Форкс, тут нехватка специалистов. Идём.       Нехватка специалистов — это то, что было мне знакомо. Я нехотя вылезла следом. Здание оказалось аккуратным, с ухоженным газоном и чистыми окнами. Внутри пахло дезинфекцией. Привычный запах. Но остальное… Остальное заставило меня замереть на пороге.       Я ожидала увидеть провинциальную больницу. Такую, как в Пскове: облупившуюся краску на стенах, потертый линолеум, очереди в коридорах. Я готовилась к знакомому полумраку, к запаху дешёвых дезсредств, смешанному с тушёной капустой из столовой.       Здесь было не так.       Светлые коридоры, полы из светлого линолеума без сколов и потёртостей. На стенах аккуратные информационные стенды и несколько пейзажей в рамках. Никакой тебе «Санпросвет» на отваливающейся бумажке. Чисто. Стерильно чисто. Не больнично-казённо, а как в клинике из западных фильмов. Я думала, что в них всегда приукрашивают дейсвительность. Да, я была в больнице Феникса, но Феникс — большой город. А Форкс намного меньше Пскова.       Наша больница, где я работала после возращения из Петербурга, выглядела так, будто её не ремонтировали со времён застоя. Впрочем, так и было. Врачи, которые пьют чай вперемешку с валидолом или просто пьют. Аппаратура, которую пора было отправлять в музей истории медицины. Я была заведующим хирургического отделения, и порой у меня опускались руки.       А здесь, в захолустном Форксе, где дожди и население меньше, чем в одном микрорайоне Пскова, стояла почти идеальная чистота. Я заметила даже живые цветы в углах.       Я машинально провела пальцем по подоконнику. Ни пылинки.       Чарли переговорил с медсестрой, и через пару минут нас пригласили в кабинет.       Дверь открылась, я вошла.       И застыла.       Доктор Каллен сидел за столом, но когда увидел нас, поднялся. Высокий, стройный, с золотистыми волосами, зачёсанными назад, и невероятно правильными чертами лица. Он был красив почти пугающей красотой, которая заставляет сомневаться в реальности происходящего. Я ожидала увидеть пожилого хирурга с мешками под глазами. Вместо этого передо мной стоял мужчина лет двадцати пяти, не больше, с безупречной бледной кожей и глазами цвета тёплого янтаря. Точно такие же были у Элис и Джаспера. Это эпидемия какая-то?       А еще он до боли мне напоминал Николая Николаевича Калинина, главврача псковской больницы. Тот был лет на двадцать пять старше, носил потертый халат и вечно дымил в своем кабинете, несмотря на запреты жены и характерный кашель курильщика со стажем. На его лице были остатки былой красоты и вечная усталость, но он был гуманист по своей натуре и стремился по-настоящему помочь людям. В отличие от меня Николай сопереживал пациентам, я же кидала вызов судьбе, порой самой смерти и, как правило, выигрывала. Мы часто спорили на медицинские темы, но в операционной он был Господом Богом, скальпель в его руках становился продолжением мысли. Я уважала Николая Николаевича, у него было чему поучиться. Он сделал меня зав отделения, даже после как я однажды ошиблась с дозой анестетика и чуть не угробила пациента. Когда я пришла каяться, он просто сказал: «Лина, мы не боги. Хороший хирург — это тот, кто признает свои ошибки. Плохой — тот, кто их не видит».       — Извините, — я моргнула, заставляя себя сосредоточиться на осмотре. — Я просто… закружилась голова. Не позавтракала, переволновалась. Это было глупо.       — Вы теряли сознание раньше после аварии?       — Нет. В первый раз.       Мужчина кивнул и взял со стола стетоскоп. Его движения были плавными, почти текучими. Я внутренне сжалась, когда он приблизился.       — Можно? — спросил доктор Каллен, поднося стетоскоп к моей груди.       Я кивнула. Холодная мембрана коснулась моей кожи, и я вздрогнула от холода. Но ещё и оттого, что его пальцы, когда он поправлял стетоскоп, были ледяными. Совершенно ледяными. Такими не бывают у живых людей.       — Дышите глубоко, — сказал Каллен.       Я вдохнула, продолжая наблюдать за ним. Всё в нем было неестественно.       — Всё в порядке, — сказал доктор, отстраняясь. — Сердце бьётся ровно, лёгкие чистые. Давление в норме, хоть пульс и чуть учащён, — Карлайл отложил стетоскоп и сделал шаг назад. — Похоже, вы правы, Элла. Просто реакция на стресс и, возможно, небольшое обезвоживание. Я бы рекомендовал пить больше воды и не пропускать приемы пищи.       — Спасибо, доктор, — ответила я, уже потянувшись за курткой, чтобы уйти.       — Однако, — он поднял руку, останавливая меня, — я бы хотел исключить ещё один вариант. У вас были судороги? Потеря сознания могла быть связана с эпилептической активностью, особенно после черепно-мозговой травмы.       — Судорог не было, — сказала я. — Это был просто вазовагальный обморок, — ляпнула я в своей манере. Меня постоянно тянуло изъясняться медицинскими терминами и умничать во время стресса, и тут поняла, что взболтнула лишнего.       — Вазовагальный обморок обычно сопровождается брадикардией, а у вас пульс был слегка учащён, — возразил Карлайл, и в его голосе появилась лёгкая настойчивость. — Я бы предложил сделать ЭЭГ для полной уверенности.       Я посмотрела на него. Красивый, молодой, явно умный. И очень настойчивый.       — Доктор Каллен, — начала я спокойно, — учащённый пульс после обморока — нормальная реакция на выброс адреналина. Мой мозг недополучил кислород, сердце скомпенсировало тахикардией. Это не эпилепсия. ЭЭГ покажет норму, потому что у меня нет эпиактивности. И вы это знаете.       Он чуть приподнял бровь, в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления. Но меня уже несло, вместо того, чтобы захлопнуть рот и молчать. Элину сменил врач, а ему рот было уже не заткнуть. Я наконец нашла себе достойного собеседника.       — Вы хорошо разбираетесь в медицине, — заметил он, взглянув на мою медицинскую карту. — Для шестнадцатилетней девушки.       — Я много читаю по теме, — ответила я, стараясь не выдать себя. — Собираюсь стать хирургом. К тому же после аварии врачи в Фениксе всё проверили. ЭЭГ было чистым.       — И тем не менее, я бы хотел взглянуть на ваши выписки, — не отступал он. — Травма головы — штука коварная. Плюс амнезия. Иногда симптомы проявляются спустя месяцы.       — Какие симптомы? — спросила я, скрещивая руки на груди. — Головные боли? У меня их нет. Нарушение координации? Нет. Потеря памяти? Только ретроградная, и это не связано с эпилепсией. Вы же наверняка знаете, что посттравматическая амнезия не коррелирует с судорожной активностью.       Карлайл замолчал. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто видел перед собой не подростка, а коллегу.       — Вы правы, — сказал он наконец. — Клиническая картина не указывает на эпилепсию. Я просто хочу быть уверен.       — Я понимаю вашу осторожность, доктор, — я немного смягчила тон. — Но честно, я в порядке. Мой обморок был вызван стрессом и голодом. Я поем, высплюсь, и завтра буду как новенькая.       Каллен кивнул, но я видела, что он не до конца удовлетворён, вернулся за стол и сделал пометку в моей карте.       — Я выпишу вам лёгкое успокоительное на ночь, если будут проблемы со сном. И возьмите мой номер, на всякий случай.       Мужчина протянул визитку. Я взяла её, стараясь не касаться его пальцев.       — Спасибо, доктор Каллен.       На выходе из кабинета я обернулась. Он сидел за столом и смотрел мне вслед.       Я вышла из кабинета Карлайла, плотно притворив за собой дверь, и сделала несколько шагов по коридору, всё ещё прокручивая в голове странные параллели между этим местом и моей реальностью. Его пугающее сходство с Николаем. Я не заметила, как из-за угла возникла высокая фигура, и чуть не врезалась в него.       — Осторожно, — раздался чуть насмешливый голос.       Я подняла глаза. Передо мной стоял рыжеволосый парень с биологии. Волосы цвета старой меди, с тёмными, почти каштановыми прядями у корней. Он был красив, и наверняка знал об этом, но как-то неестественно бледен, особенно на фоне огненных волос эта бледность казалась почти нездоровой. Острые скулы, подбородок волевой, и те же золотистые глаза, что и у доктора, Элис и Джаспера. Может, чуть темней. Нет, мне показалось. Просто странный, слишком яркий оттенок, как у хищной птицы.       Парень приветливо улыбнулся, уголки губ дёрнулись вверх, но в глазах не было тепла, только вежливое любопытство. И какая-то напряжённость, будто он постоянно сдерживал себя.       — Привет. Ты меня помнишь? — спросил парень, слегка наклонив голову. — Мы ходим вместе на биологию. Я Эдвард Каллен, сын доктора Каллена.       — Сын? — я не сдержала лёгкого удивления. — Вы не похожи. И он слишком молод, чтобы иметь такого взрослого сына.       Эдвард несколько смутился:       — Ты наблюдательна, Элла Свон. Карлайл мой опекун, а не биологический отец, но это ничего не меняет.       Я кивнула, соглашаясь с его объяснением. Но что-то в его голосе, в том, как он произнес слово «опекун», насторожило меня. Слишком ровно, слишком отрепетировано.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Эдвард, и его голос стал мягче, словно мёд. — Я видел, как ты упала в обморок в школе. Все только об этом и говорят.       — Всё в порядке, — ответила я, стараясь говорить нейтрально. — Твой отец сказал, что ничего серьёзного.       — Если он сказал, что всё хорошо, значит, так и есть, — Эдвард произнёс это с такой уверенностью, и я поняла, что он действительно привязан к опекуну.       — У вас необычный цвет глаз, — сказала я, не удержавшись. — Такой… яркий. Я таких раньше не видела.       Эдвард моргнул. Его улыбка стала чуть напряжённее, но в голосе появилась лёгкая, чуть снисходительная нотка, как у лектора, объясняющего прописные истины первокурснику.       — Это семейный ген, — произнёс он, чуть приподняв подбородок. — Достаточно редкий, если тебя интересуют подробности. Обусловлен специфической мутацией, отвечающей за пигментацию радужки. Карлайл называет это нашим маленьким наследственным курьёзом.       — Вроде семейной черты, — Эдвард пожал плечами, и его голос стал чуть более беззаботным, но я заметила, как напряглись его плечи.       Я смотрела на него и понимала, что он врёт.       — Понятно, — сказала я, не подавая вида, что не поверила ему. — Генетика — штука сложная.       — Вот именно, — Эдвард кивнул с таким видом, будто мы только что решили сложное уравнение. — Ты тоже очень необычная, Элла.       — Я обычная, и мне уже пора, — я сделала шаг к выходу. — Увидимся в школе, Эдвард.       — Тебя подвезти? — заботливо предложил Эдвард Каллен. Он видел меня впервые, если не считать урока биологии. Откуда такая забота?       — Не нужно, — перебила я. — Чарли на парковке. Спасибо.       «Семейный ген», — мысленно повторила я. — «Какое удобное объяснение. Почти как моя амнезия».       Я вышла на улицу, под дождь, и села в машину к Чарли.       — Ну что? — спросил он.       — Всё хорошо, — ответила я. — Поехали домой.       Чарли завёл двигатель. Я смотрела в окно на серое небо и думала о глазах Эдварда. Золотистых и неестественных. Такие глаза не бывают у людей. И доктор, и его сын поняли, что я не обычный подросток. Вопрос только, что они с этим сделают? Как можно быть такой неосторожной, Элла?

***

      Вечером Чарли заснул на диване перед телевизором, а я сидела и смотрела на его усталое лицо, на морщины у глаз, на руки, сложенные на груди. Я подошла и укрыла его пледом. Чарли хороший мужчина, добрый и достаточно привлекательный.       Я думала о том, что если бы я встретила его в другой жизни, не в этой, где я в теле его дочери, а там, в Пскове, после Алексея, когда я уже была одна, то могла бы в него влюбиться.       Он не был бы моим первым выбором в восемнадцать. Не красавец, не романтик, не умел говорить красивые слова. Но Чарли мог починить кран, гладил по голове, когда я плачу. Он из тех мужчин, которые любят не словами, а делом. Я стала таких ценить.       Впервые в жизни я встретила нормального мужика, не считая собственного отца, и тот снова оказался моим отцом. Эля, да ты просто счастливица!       Чарли переживал за меня, когда я была в больнице. Он приехал в Феникс по первому моему зову. Он разрешил мне называть себя Эллой, хотя для него это было странно. Чарли Свон заслуживает настоящей любящей дочери, а не извращенки вроде меня, которая тайком мечтает о том, чтобы он был кем угодно, только не моим отцом.       Мне стыдно.       Я отвернулась от него и вышла из комнаты, не дожидаясь непрошеной, непрошеной мысли, говоря себе: «Он не твой отец. Он тебя не знает. Он любит Беллу, а не тебя. И ты не имеешь права разрушать это».       Но ночью, лежа в постели Беллы, я думала о том: «А что, если бы?»       Что, если бы я проснулась не в теле его дочери, а в теле соседки? Или новой учительницы в школе? Что, если бы мы встретились в баре, как нормальные люди, и он предложил бы купить мне выпить? Я бы сказала «да». Наверное. Потому что я устала быть одна, устала от сложных отношений. Устала переживать и бояться. Потому что Алексей не вернётся, как бы мне этого ни хотелось.       Потому что Алексей не вернётся, как бы мне этого ни хотелось.       А Джаспер — не Алексей. Я твержу это себе целый вечер после встречи с ним. Каждый раз, когда сердце делает кульбит, а в горле встаёт ком. Он похож до дрожи, до боли, до желания закрыть глаза и поверить в чудо. Но это не он.       Я не хочу думать о нём в таком ключе. Не хочу прокручивать в голове то, что как он подхватил меня, когда я умудрилась лишится чувств при его появлении. Не хочу вспоминать его руки, его шёпот над ухом: «Элла». Потому что если я позволю себе думать о Джаспере как о мужчине, я предам Алексея. А если не предам, то просто сойду с ума от этой раздвоенности.       С Алексеем никогда не было просто. С ним было трудно, мучительно, порой невыносимо. Он мог исчезнуть на несколько дней, не предупредив. Мог сорваться из-за ерунды, а через час прийти с цветами. Он любил меня — я знаю. Но его любовь была как американские горки: то взлёт, то падение, и никогда ровной дороги. А потом появилась Алиса. И я узнала, что он любил не только меня или уже не меня. Но мы это уже никогда не выясним.       Я простила его после смерти. На покойников не обижаются. Когда держала его холодную руку в морге, я простила всё. Потому что он остался моим Алёшей, тем мальчиком с соседнего подъезда. Потому что у нас был Никита. Потому что я выбрала его когда-то в далёком детстве и не хотела отказываться от этого выбора даже после всего.       Джаспер — не мой муж и не станет им никогда. Потому что я не хочу замены. Не хочу утешения в чужих объятиях, пусть даже эти объятия так похожи на те, по которым я сходила с ума всю жизнь. Другое дело — полюбить кого-то вроде Чарли. Доброго и надежного.       Еще меня беспокоили доктор и его сын. Эдвард.       Кстати, у Николая тоже был сын. Я слышала историю о том, что они с женой усыновили ребенка одной пациентки, которую Калинин не смог спасти. Но мы никогда не встречались. Пока я работала с его отцом, тот учился в Петербурге на медицинском.       Доктор Каллен смотрел на меня так, будто я — медицинская загадка, которую он пока не разгадал.       А Эдвард… Не знаю, с чего я решила, что он может о чем-то догадаться, но он пялился на биологии и подошел в больнице. Я не знаю, что этот мальчик пытается во мне разглядеть, но мне это не нравится. От него исходила та же неестественность, что и от его отца. И его объяснение про «семейный ген» — чушь. Я знаю, как работают гены.       Они что-то подозревают обо мне. Так же, как и я подозреваю, что с ними что-то не так.       Но что мне делать? Пойти к Чарли и сказать: «Твой доктор Каллен не дышит»? Он отправит меня к психиатру и будет прав.       Единственное, что мне остаётся, — держаться от всего этого подальше. И наблюдать, кто из нас ошибётся первым.       Я перевернулась на другой бок и посмотрела в стену.       — Ты в ловушке, Элина. Признайся и смирись.       Завтра снова школа, и снова придется притворяться.       Внутри меня, где-то глубоко, жила уверенность: однажды маски спадут. И тогда мы либо сблизимся, либо сожрем друг друга.