Отражение для двоих

      Я сидела на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрела на дождь. За окном Форкс жил своей обычной жизнью: серой, мокрой, уютной по-своему. Ровные улицы, аккуратные домики с газонами, ни одной разбитой дороги. В этой жизни не было места моему прошлому, но я его помнила.       Я помнила Псков. Нашу панельную пятиэтажку с облупившейся краской в подъездах и мутными лампочками. Двор с разбитыми качелями. Дороги, вернее, то, что от них оставалось после зимы: ямы, колдобины, лужи, которые не высыхали до июня. Весной город утопал в грязи, и я каждое утро отскребала Никитины ботинки от коричневой жижи.       Здесь — идеальные тротуары, чистые улицы, ухоженные парки. Пенсионеры не сидят на лавочках с семечками, обсуждая соседей и насколько у кого короткая юбка. Они стригут газоны, улыбаются прохожим и здороваются с соседями. Чарли знает по имени всех на своей улице, а иногда кажется и во всем городе. В Пскове я не знала даже жильцов с соседней лестничной клетки.       В той жизни я просыпалась от звонка будильника в шесть утра. Готовила незамысловатый завтрак, потом собирала сына в школу и шла на работу.       У нас еще толком не было супермаркетов. В Петербурге и Москве, конечно, уже были, но не в Пскове. Мы ходили в магазин за угол к тёте Люде. Покупали то, что есть. Мне казалось, что по сравнению с восьмидесятыми, когда полки были пустыми, сейчас у нас было всё. Псков, конечно, областной центр, поэтому там было не все так уж плохо. Летом зелень спасала. Вот Новоржев, Дно, Невель или Гдов. Там время остановилось.       Здесь мы ездили с Чарли за продуктами несколько раз в неделю. Холодильник забит до отказа. Я могу купить любые овощи, крупы и мясо. Не потому, что мы богаты, а потому, что могу. В Пскове постоянно приходилось экономить.       В той жизни я не считала себя бедной. У нас была крыша над головой, Никита ходил в школу, я на работу. Я была заведующим хирургического отделения в областной больнице и воспитывала сына. Чарли был шерифом небольшого городка, воспитывающим дочь-подростка. Несмотря на это, уровень жизни у нас был разный. Алексей считал, работа — это мое хобби.       Я помню наши поликлиники. Очереди с шести утра, талончики, которые расхватывают за пять минут. Больничные коридоры с облупившейся краской. Бумажные карточки, которые вечно терялись. Бесконечные отчеты, которые никто не читал.       В той жизни, если ты болел, ты шел в аптеку и покупал то, что есть. Моя коллега Ирина ездила в Питер за лекарствами для матери. Дорого. Далеко. И не всегда успешно.       Здесь аптеки на каждом углу. Любой препарат — пожалуйста. Даже если нет в одной, привезут в другую к завтрашнему утру. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Всё время жду подвоха.       В той жизни мы с Калининым вставали на защиту пациентов. Иногда приходилось орать. Иногда подделывать документы. Иногда брать на себя ответственность, которая могла стоить мне лицензии.       Здесь есть оборудование, есть лекарства. Нет бесконечных бумажек, нет очередей, нет больных в коридорах, потому что «места нет».       — Ты как? — спросил Чарли, заглядывая в комнату. — Ужинать будешь?       — Да, — ответила я, спускаясь с подоконника. — Сейчас спущусь.       За ужином мы ели пасту. На самом деле это просто макароны с подливкой, но Чарли упорно называл их пастой. Я не спорила.       — Элла, — сказал Чарли. — Ты сегодня какая-то задумчивая.       — Вспоминала кое-что, — ответила я.       — Феникс? Память начинает возвращаться?       — Да, — соврала я. — Феникс. Нет, особо. Какие-то обрывки.       Чарли не узнает правды никогда.       — Ложись сегодня пораньше, — сказал он. — Выспись.       — Хорошо.       После ужина я поднялась к себе, легла на кровать и снова уставилась в потолок.       «Две жизни, — подумала я. — В одной — грязь, бедность, постоянное выживание. И любовь. Настоящая, пусть и с разбитым сердцем. В другой — достаток, порядок, чистые улицы. И одиночество».       Я не знала, что лучше. Может быть, лучше не сравнивать. Жить здесь и сейчас. Но я так не умела. Я была Элиной, даже когда называла себя Эллой. Псков остался во мне, и никакой Форкс не мог это отменить. Я мучительно скучала по прежней жизни.       В той жизни я была нужна. Пациентам, Никите, маме, даже тёте Томе. У меня были подруги еще со школьной скамьи. Мы иногда собирались, пили дешевый коньяк и обсуждали жизнь. Я болтала с медсестрами в ординаторской. Дружила с Леной, которая была хирургической медсестрой, и мы часто работали в паре. Без меня в больнице наверняка стала нехватка хороших хирургов. Без меня Никита остался бы без матери. Я была важной частью чьих-то жизней.       В этой жизни я — никто. Чарли может обойтись без меня, он обходился годами. Подруг у меня не было, потому что основная масса школьников мне в дети годилась.       Я сама не стремилась к общению с одноклассниками. Честно говоря, они вызывали у меня смешанные чувства: от раздражения до лёгкой жалости. Их проблемы казались мне такими мелкими, такими далёкими от всего, что я пережила. Кто с кем встречается, кто кого бросил, кто кого пригласил на выпускной. Боже, какая ерунда.       Но иногда я перекидывалась парой слов с Джессикой и Лорен.       Джессика была милой болтушкой, явно влюбленной в Эдварда. С ней можно было поговорить о погоде, о домашних заданиях, обсудить мальчиков.       Еще была Лорен. Лорен — та еще сучка. Это я поняла с первого дня. Она смотрела на меня так, будто я заняла место, которое принадлежало ей по праву. Сплетничала за спиной, улыбалась в лицо, строила козни, где только могла. Но в этом было что-то… честное. Она не скрывала, что я ей не нравлюсь. Не притворялась подругой. Она просто была стервой, и все это знали.       Я не хотела с ними сближаться. Не хотела ни с кем сближаться. Но Лорен и Джессика были хотя бы предсказуемыми. В отличие от Калленов, которые оказались вампирами. В отличие от всей этой безумной жизни, в которую меня зашвырнуло.

***

      Это началось незаметно, но через две недели я поняла, что мы стали общаться с ним гораздо больше, чем со всеми остальными. Эдвард оказался… нормальным. Странное слово для вампира. Но Каллен не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не смотрел на меня с той болезненной тоской, которая была в глазах Джаспера. Он занял значительное место в моей жизни. Порой его едкие замечания вызывали то смех, то желание ударить его учебником.       Сегодня я пришла в библиотеку первой. Это уже вошло в привычку — дважды в неделю, по вторникам и четвергам после уроков я занимала самый дальний стол за стеллажами с исторической литературой.       Я разложила тетради, раскрыла учебник по биологии. Через минуту рядом со мной бесшумно возник Эдвард.       Сегодня он принёс схему pre-med трека. Толстая стопка листов, испещрённых аккуратными пометками. Видимо, он провёл не один час, составляя это.       — Смотри, — его бледный палец скользнул по верхнему листу. — Ты сейчас в десятом классе. До выпуска два с половиной года. Этого достаточно, чтобы подготовиться к поступлению в хороший колледж, если начать прямо сейчас.       Я вгляделась в схему. Американская система до сих пор казалась лабиринтом с чужими названиями: undergraduate, major, minor, credit hours, AMCAS, match day… У меня за плечами был полноценный медицинский вуз и годы практики, но я всё равно ничего не понимала. Даже школьная программа была другой, я путалась, в каком порядке здесь проходят математику и естественные науки.       — Для медицинской школы нужен бакалавриат, — продолжал Эдвард, видя, что я внимательно слушаю. — Четыре года в колледже. Но ты можешь ускориться, если возьмёшь больше кредитов, будешь учиться на летних сессиях. Бакалавриат не обязательно должен быть по биологии, но так проще: prerequisite курсы — это год общей химии, год органической химии, год биологии с лабораторными, год физики, иногда биохимия, статистика, психология. Всё это легче вписать в bio major.       — Я всё это уже проходила, — сказала я тихо. — В мединституте, на первых трёх курсах.       Он кивнул.       — Поэтому начинаем с подготовки к колледжу, — сказал он. — Экзамены SAT или ACT, плюс AP-классы. В Форксе есть AP по биологии, химии и английскому. Если сдашь AP-экзамены на четыре или пять, в университете их зачтут как вводные курсы. Сэкономишь время.       — AP — это продвинутый уровень? — уточнила я.       — Да. Аналог твоих профильных классов, только результаты идут в колледж.       Я постучала ручкой по тетради. В голове медленно выстраивалась картинка. Не прямая, как в России — школа, универ, ординатура, — а какая-то многоступенчатая лестница с кучей дополнительных ступенек.       — Сколько времени займёт весь путь? — спросила я наконец.       — При ускоренном темпе: три года бакалавриата, четыре — медицинская школа, три-пять — резидентура по общей хирургии. К тому моменту тебе будет около двадцати восьми. Может, двадцать девять.       — Ладно, — сказала я. — Теперь о волонтёрстве. Ты говорил, что для поступления нужно shadowing и clinical experience.       Эдвард отвёл взгляд. Я заметила, как его челюсть слегка напряглась, но я уже умела улавливать эти мелкие движения. Жажда мучила его.       — Больница в Форксе, — сказал он после паузы. — Там работает Карлайл.       — Доктор Каллен. Твой приёмный отец и создатель.       — Да. Я мог бы поговорить с ним о твоём волонтёрстве. — Он снова напрягся.       Я поджала губы.       — Ты в порядке?       — Запах, — подтвердил он. — Нормально. Ты серьёзно спрашиваешь вампира, в порядке ли он?       — Почему нет? Тебе явно нехорошо. Мы можем не общаться, если тебе станет легче. Не геройствуй, Эдвард.       Эдвард отрицательно покачал головой. Кажется, наше общение ему тоже приносило некое удовлетворение.       — Тогда давай решать проблему, — сказала я и открыла свою тетрадь. — Слушай, — я понизила голос, хотя нас всё равно никто не мог слышать. — Запах тела — это метаболизм. Летучие органические соединения. Они выделяются с потом, дыханием, через кожу. И на них можно влиять.       Эдвард поднял бровь, словно говоря: «Продолжай».       — Хлорофиллин. Применяется как внутренний дезодорант для пациентов с колостомой, илеостомой, при недержании — он связывает летучие ароматические соединения в кишечнике и крови. Выводится через почки и кишечник. Снижает общий запах тела.       Я пододвинула к нему листок со своими заметками. Эдвард долго смотрел на него, потом поднял глаза.       — Ты хочешь сказать, что всё это время думала не только об образовании, но и о том, как сделать себя менее… аппетитной?       — А ты думал, я просто сижу и жду, пока ты сорвёшься и сожрёшь меня? — я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не хочу стать чьим-то обедом и не могу просто надеяться, что ты всегда будешь держать себя в руках. Это было бы глупо.       Он провёл пальцем по краю листка.       — Хлорофиллин не уберёт запах полностью. Человеческая кровь пахнет не только через кишечник. Это всё равно что пытаться заглушить оркестр, выключив один инструмент.       — Но запах станет тише? — надавила я.       — Возможно. Я не уверен.       — Тогда попробуем, — я захлопнула тетрадь. — Я начну с половины таблетки. В аптеке на Мэйн-стрит есть хлорофиллин, без рецепта. Буду отслеживать побочные эффекты. Через неделю посмотрим результат. Ты чувствуешь запах лучше, чем я. Оценишь со своей стороны.       Эдвард откинулся на спинку стула. Его золотистые глаза сузились, он переваривал идею.       — Это может не сработать.       — Но может и сработать. В моей профессии, если пациент умирает, а стандартный протокол не помогает, ты пробуешь что-то ещё. Хуже уже не будет.       — Хуже может быть, — возразил он. — Ты начнёшь принимать препараты без наблюдения врача…       — Я сама врач, — напомнила я.       — Сейчас ты десятиклассница с чужим организмом, и ты не знаешь, как он отреагирует на хлорофиллин.       Я скрестила руки на груди.       — Тогда будешь присматривать за мной. Если что, утащишь в больницу к Карлайлу. Придумаешь какую-нибудь легенду: обморок от усердной учёбы. Включи фантазию, я всё подтвержу.       Эдвард покачал головой, но я заметила, как он улыбается.       — Ты невыносима.       — Практична, — поправила я. — Это другое слово. И ты сам это говорил.       Эдвард сложил распечатки в аккуратную стопку и подвинул ко мне.       — Начни с половины таблетки в день, — сказал он после короткой паузы. — И веди дневник симптомов: тошнота, головокружение, сыпь, любые изменения. Если что-то пойдёт не так, немедленно прекращай и позвони мне. У меня есть две медицинские учёные степени, но я никогда не работал врачом, так как всегда выглядел слишком юным.       — Принято, коллега, — кивнула я, делая пометку в тетради.       — И ещё, — добавил Эдвард, поднимаясь. Его движения всегда отличались странностью, словно у кошки. Они были невероятно плавными, без присущей людям инерции. — Если это сработает, если запах станет слабее, это не решит проблему полностью. Ты всё ещё будешь пахнуть… аппетитно. Просто не так остро.       — Я понимаю, — сказала я. — Но это лучше, чем «убей меня прямо сейчас». Потому что ты единственный, с кем я могу нормально общаться в этом мире. Признайся, я тебе тоже нравлюсь. Да, Эдвард?       Вампир покачал головой:       — Я никогда не убью тебя, Элина. Что бы ни случилось. И да, ты мне нравишься.       И ушёл, не дав мне ответить.       Я склонилась над тетрадью. В графе «Эксперимент №1» вывела сегодняшнюю дату — 2004 год, апрель, и приписала:       «Хлорофиллин. 50 мг/сут. Начало.»       А ниже, неожиданно для самой себя, добавила:       Он обещал, что не убьёт. Кажется, я ему почти поверила.

***

      Мы начали общаться с каждым днём всё больше. Это происходило как-то само собой, без договорённостей и планов. Просто вдруг оказалось, что Эдвард — единственный в этой школе, перед кем не нужно притворяться. Не нужно изображать нормальную десятиклассницу, которой интересны сплетни, контрольные и кто с кем идёт на весенний бал. Не нужно прятать за пустыми словами тот факт, что я не шестнадцатилетняя девочка.       Эдвард никого не напоминал из прошлой жизни. Может, поэтому с ним было легко. Он не походил ни на одного из моих коллег, ни на бывшего мужа, ни на старых друзей.       Я не знала, как назвать то, что между нами возникало. Какая-то странная дружба. Мы просто перестали быть чужими в какой-то момент.       — Ты сегодня снова не позавтракала, — сказал Каллен как-то, подходя к моему шкафчику после второго урока.       — Ты моя мама? — огрызнулась я, засовывая учебник по истории в рюкзак. — Или мой личный диетолог?       Эдвард только качнул головой. Никаких нотаций, просто какая-то человеческая забота, даже если она и исходила от вампира. И это было… приятно. Он не пытался меня воспитывать. Не читал лекций о том, что нужно беречь здоровье, что девочки моего возраста должны спать восемь часов, что я плохо выгляжу. Не спрашивал, почему я снова пришла в школу с синяками под глазами, хотя наверняка слышал в моих мыслях о бессонной ночи, полной кошмаров. Иногда он просто ставил передо мной стакан апельсинового сока в столовой и говорил:       — Пей. Ты зелёная.       Я пила, потому что знала, что он прав.       В нём не было той душащей опеки, которая бесила меня в других. Учителя порой относились ко мне как к странной девочке, потерявшей память. Эдвард был ровней. Тем, кто знал, что такое потеря и что такое смерть. Пусть и с другой стороны.       Иногда я ловила себя на мысли, что мне нравится с ним говорить. О книгах, например. Эдвард, оказывается, читал запоем, и вкусы у него были эклектичные, от викторианской прозы до научной фантастики шестидесятых. О школьных сплетнях, которые он слышал чужими мыслями и пересказывал с лёгкой иронией. О медицине, которую знал на удивление глубоко, сказалась жизнь с Карлайлом и медицинское образование. О странностях американской системы образования, в которой он ориентировался куда лучше меня.       — Как у тебя вообще хватает терпения каждый раз заново проходить школьную программу? — спросила я однажды. — Ты делаешь это десятилетиями. Одни и те же учебники, одни и те же темы, одни и те же контрольные…       — Скука — это привычка, — ответил Эдвард. — Если не искать в повторении нового, можно сойти с ума. Я стараюсь каждый раз находить что-то, чего не замечал раньше.       — И что ты находишь?       — Разное. Иногда людей. Иногда ответы на вопросы, которые не догадался задать в прошлый раз.       Я не стала уточнять, кого именно из людей он нашёл на этот раз. Ответ был слишком очевиден.       Эксперимент с хлорофиллином мы вели уже две недели. Я честно глотала по половине таблетки каждое утро, заедая безвкусным школьным тостом, и записывала в тетрадь малейшие изменения. Первые дни ничего не происходило — ни побочных эффектов, ни заметного результата. Я уже начала думать, что идея провальная.       Но на четвёртый день Эдвард, встретив меня у входа в школу, не стал привычно задерживать дыхание. Он просто стоял и смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Удивление пополам с облегчением.       — Что? — спросила я.       — Слабее, — сказал он. — Не намного, но слабее. Как будто ты отодвинулась на несколько шагов.       — Хлорофиллин?       — Должно быть. Других объяснений у меня нет.       К концу первой недели разница стала заметнее, во всяком случае, по его словам. Сама я свой запах почти не чувствовала, но косвенные признаки подтверждали правоту Эдварда. На уроках биологии он больше не отодвигался так резко, когда я садилась за соседний стол. Уголки его рта перестали поджиматься едва заметной гримасой, когда мы сидели вдвоем в библиотеке. Он всё ещё был напряжён в моём присутствии, но теперь это напряжение больше походило на настороженность, а не на мучительную борьбу с голодом.       — Оцени по шкале от одного до десяти, — потребовала я в четверг, когда мы сидели в библиотеке над расписанием AP-классов. — Десять — это когда ты понял, что мой запах сводит тебя с ума. Один — запах обычного человека.       Эдвард задумался.       — До хлорофиллина было… девять. Может, восемь. Особенно когда ты нервничала. Когда только встретились — пять. Твоя кровь была разбавлена донорской.       — А сейчас?       — Шесть, — он чуть нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Может, пять с половиной. Терпимо.       — Отлично. — Я сделала пометку в тетради. — Значит, повышаем дозу до целой таблетки. Посмотрим, уйдёт ли в четыре или три.       — Осторожнее, — предостерёг Каллен. — Ты не знаешь, как твой новый организм отреагирует на увеличение дозы.       — Пока единственный побочный эффект — слегка зеленоватый оттенок языка, — отмахнулась я. — И то мне, кажется, просто мерещится.       На следующей неделе Эдвард оценил мой запах на «три с половиной». Это была победа. Не полная, он всё ещё чувствовал меня острее, чем других, и в те дни, когда я нервничала или не высыпалась, показатели ползли вверх. Но это уже не был тот сводящий с ума аромат, который заставлял его каменеть на уроках.       — Знаешь, — сказал он однажды, когда мы сидели в библиотеке над учебниками, — это первый случай в моей практике, когда человек придумал, как сделать себя менее привлекательной для вампира. Ты понимаешь, что могла бы запатентовать этот метод?       — Ага, — хмыкнула я. — И первой строчкой в инструкции: «Применять строго под наблюдением дружелюбного вампира». Боюсь, рынок невелик.       Он улыбнулся по-настоящему, а не той вежливой полуулыбкой, которой обычно одаривал окружающих. И от этой улыбки что-то странно потеплело в груди.       — Эдвард, — спросила я на следующей неделе, когда мы разбирали очередную тему для SAT, — ты когда-нибудь жалел, что стал… таким?       Каллен задумался дольше, чем я ожидала. Его пальцы замерли над распечаткой.       — Иногда, — сказал он наконец. — В первые годы — постоянно. Потом реже. Иногда до сих пор.       — А сейчас?       — Сейчас… — он посмотрел на меня долгим, странным взглядом. — Сейчас я понимаю, что если бы не это, я был бы мёртв. Восемьдесят шесть лет как мёртв. И у меня не было бы этой жизни и семьи. И у меня не было бы… этого разговора. Элина, прекрати жалеть. Я знаю, что ты скучаешь по сыну, но тебя бы тоже просто не стало. И в жизни твоего сына ничего бы не изменилось.       Я не нашлась что ответить. Просто кивнула и уткнулась в учебник, но уголки губ почему-то ползли вверх.       Мы не строили планов на будущее, во всяком случае, общих. Просто существовали в одной плоскости, где не нужно было притворяться. Где можно было быть собой: уставшей, потерянной, иногда злой. Эдвард принимал это. Принимал меня со всеми моими колючками, с бессонными ночами, с бесконечными просмотрами списков погибших и пострадавших в московском метро.       Я не знала, зачем снова и снова открываю этот архив. Теракт на «Автозаводской», списки погибших — я помнила их почти наизусть, каждую фамилию, каждый возраст. Это стало ритуалом: раз в несколько дней я садилась в библиотеке за компьютер, загружала новостной сайт и пролистывала знакомые строки. Не для того, чтобы найти себя, давно стало понятно, что меня там нет. Я хотела убедиться, что все это не плод моего воображения.       Эдвард никогда не спрашивал «почему ты снова это делаешь?» Ни разу. Просто садился на соседний стул и молчал с мрачным видом.       Но однажды, когда я закрыла браузер и уставилась в погасший экран, чувствуя, как привычная тяжесть наваливается на грудь, я повернулась к нему и вдруг увидела.       Эдвард сидел, откинувшись на спинку стула и глядя в окно, за которым моросил дождь. Его лицо оставалось спокойным — бледное, совершенное, с выражением вежливой отстранённости. Но в глубине золотистых глаз таилось что-то знакомое, от чего у меня перехватило дыхание.       Одиночество.       Такое же, как моё. Не юношеская тоска по компании, а глухое, всепроникающее одиночество человека, который потерял всё, что у него было, а потом жил год за годом, десятилетие за десятилетием, зная, что никто вокруг не поймёт его до конца. У него была семья: Карлайл, Эсми, остальные. Но даже среди них он был одинок. Читал мысли всех вокруг, знал о людях больше, чем они сами о себе, и от этого пропасть между ним и миром становилась только шире.       Я смотрела на Эдварда и понимала: он тоже умер. Потерял свою человеческую жизнь, своё будущее, возможность стареть, любить, завести семью. Всё, что составляет обычную человеческую судьбу. Он был заперт в теле семнадцатилетнего юноши. Его жизнь состояла из бесконечного повторения школьных дней, чужих мыслей и серых дождливых будней.       Эдвард Каллен сидит рядом со мной не из-за интереса к моей учебе. Не потому, что он благородный вампир, стремящийся помочь бедной попаданке. А потому, что в моем присутствии он, возможно, впервые за долгое время не ощущает одиночества. Ведь я тоже умерла, потеряла всё и понимаю его так, как не могли понять даже самые близкие.       — Ты мог бы не сидеть здесь, — сказала я тихо. — Когда я это делаю. Это невесело.       Эдвард перевёл взгляд с окна на меня.       — Я знаю, что невесело, — ответил он. — Поэтому и сижу.       И всё. Никаких лишних слов. Но тут я ощутила то, чего не чувствовала, наверное, с момента своей смерти: я больше не одна. Не потому, что кто-то решил мои проблемы, а просто их понимал.

***

      Джаспер начал замечать происходящее не сразу. Первые пару недель он держался на расстоянии — может быть, после разговора с Элис, может быть, просто из осторожности. Да, и мы особо не афишировали общение. Но однажды, когда мы с Эдвардом вместе вышли из библиотеки, я заметила его у окна в коридоре. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с непроницаемым выражением лица. Потом до меня дошло.       Ревность. Это была ревность собственника. Ревность человека, который потерял что-то бесценное и видит, как кто-то другой находит похожее, просто протянув руку.       Теперь он смотрел на меня иначе. Так смотрят на того, кто предал, хотя никакого предательства не было. Он ничего мне не обещал, я ничего ему не должна. Мы даже не были толком знакомы. Но его глаза говорили другое: «Почему ты говоришь с ним, а не со мной? Почему ему можно, а мне нет?»       — Джаспер смотрит на нас, — тихо сказала я, не поворачивая головы.       — Я знаю, — так же тихо ответил Эдвард. — Он смотрит так последние три дня.       — Что он чувствует? Ты ведь…       — Чтение мыслей — это не эмпатия, — напомнил Эдвард. — Но если хочешь мою интерпретацию — злость. Грусть. Зависть. И ещё… растерянность. Он не понимает, почему я могу быть рядом с тобой, а он нет.       — Может, ему тоже дать хлорофиллин? — мрачно пошутила я.       — Ему нужно другое. — Эдвард стал серьёзным. — Ему нужно, чтобы ты посмотрела на него так, как смотрела его Элла. А ты не можешь и не должна.       Я промолчала. Внутри снова заныло то самое чувство вины, которое появлялось каждый раз, когда я ловила на себе взгляд Джаспера. Я не его Элла, как и он не мой Алексей. Я не могу исцелить его старую рану. Я не могу заменить ему ту, кого он потерял полтора века назад, как и он мою потерю. Мне было горько, ведь я лучше других знала, каково это — потерять любимого человека.       На следующий день Джаспер перехватил меня в коридоре перед пятым уроком. Эдварда рядом не было. Он ушёл вперёд, обсуждая что-то с Элис. У них был какой-то общий предмет в расписании. Я шла к кабинету истории, когда из боковой двери появился он.       — Элла.       Я остановилась. Сердце ускорилось, но я заставила себя не показывать волнение, но если он считывал мои эмоции, то знал всё наверняка.       — Здравствуй, Джаспер.       — Ты проводишь с Эдвардом много времени, — сказал он задумчиво. Голос прозвучал ровно, но в нём, где-то глубоко, звенела тугая струна.       — Он помогает мне с учёбой. — Я пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным. — В этом есть что-то зазорное?       Джаспер чуть склонил голову. Его янтарные глаза смотрели на меня несколько растерянно.       — Зазорное? — переспросил он. — Нет. Эдвард обычно не… — он осёкся, подбирая слово. — Ему трудно сходится с людьми.       — Значит, я исключение.       — Я заметил.       Повисла пауза. Мимо нас спешили ученики, звонок должен был прозвенеть с минуты на минуту. Джаспер не двигался, и я не могла просто обойти его, не выказав откровенной грубости.       — Ты что-то хочешь мне сказать? — спросила я прямо.       Он моргнул. Я почти видела, как за его неподвижным лицом идёт какая-то внутренняя борьба.       — Почему ты позволяешь ему быть рядом, а меня просила через Элис держаться подальше? — выговорил он наконец. — Что он может дать тебе такого, чего не могу я?       Вот оно. Ревность — глухая, недоумевающая, наивная в своей простоте. Он действительно не понимал. И оттого, что я знала о нём больше, чем он думал, ситуация становилась почти невыносимой.       — Дело не в том, что ты можешь или не можешь мне дать, — сказала я осторожно. — У тебя есть девушка. Меня не интересуют чужие парни. Прости.       Он отступил на полшага. Крошечное движение. В нём читались удивление, отрицание и боль. Я почти физически ощутила, как мои слова пробивают брешь в его броне. Я попала в цель, в которую не целилась.       — Элис, — выдохнул он.       — Да. Элис. Твоя девушка. Ты помнишь о ней?       Джаспер отвёл взгляд, и это было красноречивее любых слов. Его пальцы сжались в кулаки и тут же разжались.       — Ты думаешь, я забыл о ней? — произнёс Хейл глухо.       — Я думаю, что ты запутался, — сказала я мягче. — Ты смотришь на меня так, будто я могу заполнить какую-то пустоту внутри тебя. Но это не моя роль. У тебя есть Элис. Она любит тебя. А я… Я даже не знаю тебя, Джаспер. Мне жаль, но ты не герой моего романа.       Он молчал. Дождь за окном коридора громко стучал по стеклу. Я слышала, как вдалеке хлопнула дверь класса и раздался чей-то смех. Но здесь, между нами, царила плотная, густая тишина.       — Ты слишком много понимаешь для той, кто меня не знает, — сказал Хейл тихо.       — Я наблюдательная. И… — я помедлила. — Я знаю, что такое потеря. Знаю, каково это, когда внутри дыра размером с человека, и ты пытаешься заткнуть её чем угодно. Но это не работает, Джаспер. Его плечи чуть опустились. Джаспер дрогнул, но стал выглядеть менее напряжённым. Как будто мои слова подтвердили то, что он давно знал, но не мог себе позволить принять.       — Слишком взрослые рассуждения для шестнадцатилетней девушки, — сказал он с горькой усмешкой. — Это про Алексея? Твой парень?       — Да, это про него. Мне жаль, Джаспер.       Джаспер опустил голову, и я заметила, как сжались его скулы — единственный знак, что мои слова дошли до него. Он вдохнул, будто ему не хватало воздуха. Хотя, наверное, не хватало. Вампиры дышат по привычке, но в минуты сильных эмоций дыхание может сбиваться. Я уже заметила это по Эдварду.       В его глазах что-то ломалось — какая-то надежда, которую он, может быть, сам до конца не осознавал. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал.       Звонок прозвенел, разрушив тишину коридора. Джаспер посторонился, пропуская меня, и я пошла на урок, чувствуя спиной его взгляд. Менее обжигающий, чем раньше, но всё ещё полный вопросов.       Я знала: рано или поздно он узнает правду. Обо мне. О том, что я знаю о вампирах. О том, что Эдвард раскрыл мне их тайну. И когда это случится, наш разговор будет совсем другим. А пока мне оставалось только идти в класс, сжимая лямку рюкзака, и надеяться, что я не наделала ошибок.